Кирилл Луковкин – Нити (страница 23)

— Соображаешь.

— До сих пор шрамы, — Илья засучил рукав и показал исполосованную руку. — По всему телу.

— Легко отделался, — усмехнулся Эдик.

— Как твои коллеги вышли на меня?

— Они не выходили, нет. На них вышли. Анонимная записка. Кто-то навел их на тебя. Меня перед фактом поставили. Я им не говорил про наше знакомство, но они все равно узнают.

Эдик задумчиво взглянул на Илью.

— Ты собрал нити?

— Все, кроме одной. Седьмую никак не могу поймать. Выскальзывает.

— Значит, носитель далеко.

— И что делать?

— Искать дальше.

— Там, в переходе, ты видел?

— Да. Нити пронизывают собой все, что делает человек. Все, что осмысленно, ну, произведения искусства. Книжки, картины. Музыку. Понимаешь?

— Связь времен. — Илья подумал про старика из хемингуэевского рассказа.

— Она самая. Из прошлого через настоящее.

— К будущему.

— Звучит неплохо. — Эдик поднял бокал. — За будущее. За то, чтобы наступило завтра.

Они сдвинули посуду.

— Я не смогу найти эту нить, — признался Илья. — Силенок не хватит. Я выдохся.

— Да уж, выглядишь ты хреново. Гораздо хуже с прошлого раза. Лет на двадцать постарел. Признаться, я тоже отдачу почувствовал от этого прилива, или как там его. Аж в глазах потемнело и во рту такой привкус мерзкий… Бррр!

Повисла пауза. Машины и прохожие истерически метались за окном. Они смотрели на улицу и допивали свои порции. Матч по телевизору прервал экстренный выпуск новостей. Диктор с озабоченным лицом сообщил про пожар в центральной городской библиотеке. Сказал, что рассматривается версия поджога. Показали картинку прямым включением: языки пламени облизывали крышу старинного здания, вырывались из окон, клубы густого дыма уплывали в небо. Пылал весь корпус. Сразу видно: через час здание превратится в горелые обломки. Вокруг библиотеки со шлангами бегали пожарники. Диктор попрощался, и на экране вновь появилось футбольное поле. Но игра была остановлена — футболисты сгрудились возле ворот, где лежал, схватившись за голову, вратарь. Комментатор взволнованно объяснял, что в голкипера попал горящий «файер», и сейчас ему оказывают медицинскую помощь. Трибуны неистовствовали. На газон летели новые предметы — фрукты, «файеры», элементы ограждений. На трибунах завязалась потасовка. Комментатор запинающимся голосом объявил об окончании игры: техническое поражение.

Бармен переключил на другой канал. Там шел криминальный сериал. Известные актеры лениво изображали допрос.

— Назревает эпическое говно, — выдавил Эдик, отвернувшись от телевизора. — Печенкой чувствую. Сеть ходит ходуном. Связи рвутся, оставшиеся переплетаются, путаются, завязываются в узлы и клубки, все это вертится волчком, как на чертовой карусели.

Илья взглянул на Эдика и впервые нашел в его глазах страх.

— Я пытался искать, отслеживать, — сказал портной. — Слишком сложно. Источник как будто повсюду и в то же время — нигде. Спрашивал у других, говорят, то же самое.

— Это плохо?

— Еще как. Но… — Эдик растер ладони, — не безнадежно. Пойдем.

Они расплатились и вышли в ночь. Эдик говорил на ходу:

— Я позвонил домой, предупредил, так что сейчас прогуляемся.

— А куда мы идем?

— Есть один человек. Чувствительный. Если мы как бинокли, то он — целый телескоп, мать его, «Хаббл». Кстати, ты заметил, что стал сильнее?

— Не уверен, но, кажется…

— Ты пока ничего не умеешь, но в мощности явно прибавил. Прям отсвечиваешь. Знаешь, что это значит?

Илья догадывался, но опасался признаваться себе в этом. Еще со стычки с цыганами.

— Ты сможешь управлять нитями. — Эдик покосился сбоку. — Ты, Илья, становишься опасным типом.

Ответить тут было нечего; Илья молча топал рядом с Эдиком по мартовской каше к неведомому адресату. Эдик внезапно заговорил, много и обильно.

Портной говорил, что все мы по своей натуре кукловоды и умеем дергать за ниточки. Только не знаем, что дергаем за них по-настоящему, думаем, это выражение такое красивое. У кого-то получается лучше, у кого-то хуже. Люди похожи на звезды и сияют в обществе, кто-то ярко, а другие нет. Одни прогорают быстро, другие тлеют очень долго. И все связаны каналами, по которым течет энергия, течет постоянно, в пространстве и времени. Огромное масштабное полотно, со своими узорами и узелками. Время от времени в этой ткани случаются разрывы, как и в настоящей одежде, которая однажды изнашивается. Обычное дело: рвется там, где тонко. Разрыв приходится штопать, чтобы он окончательно не раскроил ткань на лоскуты. Дыры, затяжки, торчащие нитки, лохмотья — ткань человечества того же свойства. И все мы — нитки в этом огромном полотне. Которое стало рваться в самых неожиданных местах и слишком часто. Подозрительно часто, словно кусок старой тряпки, пропитанный хлоркой. Прогнило что-то в датском королевстве! Да-да.

Илья вдруг понял, что Эдик пьян. Низенького портного слегка покачивало. Он шел, не глядя, резко взмахивая руками, как марионетка, которую дергают за ниточки. Пару раз наступил в лужу. И говорил, не затыкаясь ни на минуту. Но вскоре пространный монолог распался, потерял структуру, а потом и вовсе превратился в реплики, отрывистые и невнятные.

— Блин горелый! — выплевывал Эдик. — Конский хвост! Чтоб вас всех растараканило…

Он поскользнулся и неминуемо грохнулся бы на спину, но Илья вовремя удержал. Они стояли посреди пустынной улицы, поздно вечером, опираясь друг на друга, как два пропойцы. Портной тяжело дышал.

— Эй, может, отложим? — тихо спросил Илья.

— Нет! — рявкнул Эдик. — Нельзя больше ждать. — Потом придвинулся вплотную и прошипел. — Они идут за нами. Там. — Его глаза соскользнули в колкую темноту позади. — Я соврал. Прости, не мог иначе. У меня семья.

По щекам Эдика катились слезы.

— Семья, понимаешь…

Илья выпрямился.

— Почти пришли, — Эдик махнул рукой.

Они миновали один перекресток, и вышли в закут. Это был тупик, до краев набитый городским мусором. Пахло соответствующе. Они наступали на хрустящие горки пакетов, осколков, оберток и прочей дряни. Из-под ног у Ильи шмыгнула жирная крыса. К старым кирпичным стенам лепились контейнеры, забитые хламом и, очевидно, забытые службой вывоза мусора навсегда. Коробки, кирпичная крошка, пищевые отходы, пустые бутылки — все это вместе с не растаявшим грязным снегом превратилось в пеструю кашу, в плотный зловонный ковер, скрывающий под собой землю.

Эдик встал как вкопанный. Поднял палку и по-особенному постучал по ближайшему баку. Что-то зашуршало возле стен. С ограды вспорхнул испуганный голубь.

Они ждали.

Из-за баков вышла тень. Другая, поменьше, метнулась следом. Тень шаркающей походкой выступила вперед, под тусклый свет фонарей, и они увидели, что это человек. Мужчина выглядел лет на сорок, но жестокая уличная жизнь делала его старше. Обутый в разваливающиеся берцы, в драных джинсах, когда-то бывших синими. Поверх вязаного свитера на худощавом теле болталось пальто, один рукав которого порвался. Неправильной формы голову башней венчала черная шапка. Иссеченное шрамами, небритое лицо краснело от холода. Всем видом человек как бы показывал, что живется ему нелегко, но на лице вместо тупой мрачности уличных бродяг отражалось озорство. Водянистые глаза внимательно, оценивающе рассматривали гостей.

Следом за человеком из тени подворотни выбежал черный пес. Словно телохранитель, собака встала справа от человека и вывесила ярко-красный язык. Желтоватые глаза впились в пришельцев. Илья сразу понял, что пес спокойно перегрызет любому глотку, стоит только хозяину дать команду.

— И кого к нам веревочка привела? — голос у бомжа оказался звучный, с хрипотцой.

— Здравствуй, Антон.

Человек потер руки в обрезанных перчатках, согрел дыханием.

— Пришли, значит. Давно пора.

Он развернулся и пошел обратно, в тень проулка. Собака скользнула следом. Эдику и Илье не оставалось ничего другого, как пойти за ними. За баками обнаружилась сильно захламленная лестница вниз. Впереди зияла глотка подвала.

17

Чтобы не стукнуться макушкой о низкий потолок, пришлось пригнуться. Бомж ловко уворачивался от выступающих углов, чего нельзя было сказать об Илье и тем более Эдике, который с кряканьем вминал бока в препятствия.

Впереди забрезжил свет.

Они вошли в комнату, где в разных живописных позах, словно на фреске, расположилось трое бомжей. Под потолком болталась запыленная лампочка, закованная в проволочную сетку. Пока бомж Антон расправлял тряпицу на своем сиденье (им служила коробка из-под бутылок), черный пес прошел к подстилке и с хозяйским видом плюхнулся на бок. Одно ухо у него было порвано.

Илья перевел взгляд в центр комнаты. Перед компанией на переносной электрической плите стояла кастрюлька с мутным варевом. Варево булькало. Бомж по имени Антон взял ложку, с чавканьем снял пробу.

— Ништяк «доширак», — заключил он. — Кишки погреем.

— Погреть бы еще кое-что, — оскалился ближайший к нему бомж, и компания загоготала.

Илья присмотрелся к этим людям внимательнее. Ближайший к Антону был относительно молодой мужик с залысиной и круглым лицом, на котором горели синие крупные глаза. Многочисленные морщины придавали выражению его лица добродушие. Мужичок был приземистый, округлый, с короткими ручками и толстыми пальцами, которыми он ловко вырезал из бумаги фигурки людей и животных. У его ног скопилась изрядная кучка изрезанных лоскутов.