Кирилл Ковязин – Сокрытие от Марка (страница 2)
Воспоминание второе (12 лет). Гараж Кирилла Андреевича.
Пахло машинным маслом, старым железом и тайной. Гаражный кооператив «Факел» был для них с Арсением настоящим храмом технологий. Отец Марка, Кирилл Андреевич, инженер-судоремонтник, разрешал им копаться в его старых ящиках с радиодеталями.
В тот день они пытались собрать радиоприемник по схеме из журнала «Юный техник». У Марка снова не получалась пайка; олово капало мимо, жало паяльника жгло пальцы. Он уже готов был швырнуть все к чертям, чувствуя знакомый приступ ярости от собственного несовершенства.
«Блин! Да почему ничего не получается?!» – вырвалось у него, и он с силой стукнул кулаком по верстаку.
Арсений, сидевший рядом и читавший инструкцию к старому осциллографу, не сказал ни слова. Он отложил книгу, встал и пошел к маленькому холодильнику, где отец хранил воду и бутерброды. Он принес две бутылки газировки «Буратино», открыл одну и поставил ее перед Марком. Потом сел рядом и просто молча принялся аккуратно выпаивать кривые капли припоя с платы.
Молчание Арсения было не осуждающим, а поддерживающим. Оно говорило: «Я тут. Мы справимся. Дай себе время». Они так и просидели полчаса в тишине, пока Марк не успокоился, а Арсений не исправил его ошибки. Никаких упреков, никаких нотаций. Только присутствие. Только действие.
Марк вышел на балкон – крошечную бетонную клетку, заставленную ящиками с забытым хламом. Он прикурил, прислонившись к холодной ограде. Новоречинск лежал перед ним в ночной россыпи огней. Где-то там был порт, университет, родительский дом, жизнь, которая шла своим чередом. А он стоял здесь, на своем пятачке отчуждения, и чувствовал, как стены его мира, которые он сам и возвел, начинают давить с невыносимой силой.
Он затянулся, и дым, смешиваясь с морозным воздухом, казалось, выжигал изнутри не физическую грязь, а что-то более важное. Одиночество переставало быть выбором и становилось приговором. И в этой тишине, под аккомпанемент далекого гудка корабля, впервые зазвучал тот самый, еще неосознанный вопрос, который будет его преследовать:
«И это… все?»
Эпизод №3 Моё отражение
Следующее утро началось не с солнечного луча, а с вибрации телефона. Резкий, бездушный звук приложения «Быстрокот», выдергивающий из бессюжетного сна. Марк, не открывая глаз, потянулся к устройству, ощущая во рту привкус вчерашнего табака и лапши. На экране горела первая задача: забрать заказ из супермаркета «Гигантино» на проспекте Победы и доставить по адресу в элитном районе у Верхнего озера.
Он встал, его тело издало тихий хруст протеста. Ритуал был отлажен до автоматизма: ледяной душ, чтобы прогнать остатки сна, тот же рабочий худи, те же кроссовки. Завтрак пропускался – не из-за диеты, а из-за тошнотворного однообразия вариантов. На выходе он схватил со стола пачку сигарет, свой пропуск в короткие минуты передышки.
Его велосипед, старый, покрашенный в корпоративный оранжевый, ждал его у подъезда, прикованный ржавой цепью к трухлявой чугунной ограде. Утро в Новоречинске было другим существом – не меланхоличным, а деловито-холодным. Город спешил, глотая на перекрестках порции выхлопных газов, а трамваи, лязгая на стрелках, высекали из брусчатки снопы искр.
Супермаркет «Гигантино» встретил его стерильным сиянием люминесцентных ламп и возгласами акционных цен. Он прошел к стойке для сборщиков, где уже толпились другие курьеры – такие же молодые, но с пустоватыми, уставшими глазами. Его заказ – три тяжелых пакета с продуктами. Он взвесил их в руке. «Кто-то будет есть авокадо и лосось на завтрак. Интересно, они ценят эту возможность? Или для них это так же привычно, как для меня – „Дошик“?»
Адрес вел в новый жилой комплекс «Амалиенхоф» – стеклянно-бетонную крепость с подземным паркингом, консьержем в ливрее и видом на озеро. Марк, пропотевший после подъема на велосипеде, чувствовал себя чужим в этом мире глянцевой безупречности. Консьерж, бросая на него снисходительный взгляд, пропустил его к лифту.
Дверь открыла женщина лет сорока в белом халате, пахнущем дорогими духами. За ее спиной виднелась огромная гостиная в стиле хай-тек, с панорамным окном и абстрактной картиной на стене.
– От «Быстрокота», – буркнул Марк, протягивая пакеты.
– Занесите на кухню, пожалуйста, – сказала она, не глядя на него, уткнувшись в телефон. – И постарайтесь ничего не задеть.
Он прошел по скрипуче-чистому полу, чувствуя, как грязь с его подошв оставляет невидимые следы на этом идеальном мире. Кухня была похожа на операционную. Он поставил пакеты на столешницу из черного гранита. Его взгляд упал на разложенный на столе макет – чертежи какого-то сложного механизма, рядом лежала книга по бионике на английском. Кто-то в этом доме тоже мыслил категориями устройств и механизмов. Но их миры были разделены бездной.
Спускаясь в лифте, он поймал свое отражение в зеркальной стене – осунувшееся лицо, темные круги под глазами, безличная оранжевая куртка. Он был призраком, тенью, обслуживающей механизм чужой, успешной жизни. Чувство, которое он испытывал, было не завистью, а глубочайшей, экзистенциальной отстраненностью. Он был наблюдателем, забредшим на чужой спектакль, не понимая ни сюжета, ни языка актеров.
На улице он прислонился к велосипеду и, дрожащими руками, закурил. Дым был горьким, как правда. Правда о том, что он – винтик. Яркий, возможно, даже сделанный из особого сплава, но все же – винтик в машине, которую он не контролировал и цели которой был чужд.
Воспоминание третье (14 лет). Школьный кабинет физики.
Пахло мелом, старым деревом парт и озоном от искрящей электрофорной машины. Они с Арсением остались после уроков – готовили проект для городской научной ярмарки. Их «Супер-манипулятор» – прототип роботизированной руки, собранный из сервоприводов, алюминиевых уголков и жгута проводов, – лежал на столе учителя.
Марк, возбужденный, расхаживал по кабинету, выкладывая Арсению поток идей: «Представляешь, если мы добавим тактильную обратную связь через пьезодатчики и доработаем алгоритм… Мы сможем проводить дистанционные операции!»
Арсений, с паяльником в руке, спокойно паял микросхему. Он улыбнулся, не отрывая взгляда от работы.
«Сначала давай заставим ее поднять эту колбу, не разбив, гений. А потом уже будем спасать мир».
Они смеялись. В тот момент границ не существовало. Весь мир был чертежом, который они могли перерисовать, паяльником и строкой кода. Они были богами в своем хрустальном дворце из формул и теорий. Они верили, что из этого кабинета, пахнущего озоном, можно изменить если не вселенную, то хотя бы маленький кусочек Новоречинска. И это казалось неизбежным, как смена времен года.
Марк оттолкнулся от велосипеда и поехал дальше, на следующую точку маршрута. Озеро слева от него сверкало холодной бирюзой, по набережной бежали довольные жизнью люди с собаками, катались на роликах дети. Он смотрел на них и не чувствовал ничего, кроме странной, давящей пустоты. Он был не частью этого мира, а его диагностом, который видел все процессы, все связи, но был лишен возможности ощутить их тепло.
Его пальцы сами потянулись к телефону. Он открыл пустой чат с Арсением. Их последнее сообщение было два месяца назад, сухое обсуждение времени встречи в том самом кафе. Он хотел написать что-то. «Арс, я, кажется, схожу с ума от этого одиночества». Или: «Помнишь, как мы хотели все изменить?» Но пальцы замерли. Гордость? Боязнь быть непонятым? Или просто осознание, что некоторые пропасти нельзя преодолеть словами?
Он закрыл чат и сунул телефон в карман. Очередной заказ. Очередной адрес. Очередной подъем по лестнице, потому что лифт не работал. Его жизнь была циклом, беличьим колесом, и он бежал в нем с усердием, достойным лучшего применения, чувствуя, как с каждым днем стены его идеального, одинокого мирка становятся все выше, а воздух – все разреженнее.
Эпизод №4 «Илария» и Олеся
После смены, отдав велосипед на парковку у склада, Марк направился в университет. Смена локации не приносила облегчения; она была переходом из одной клетки в другую, чуть более просторную. Батлийский университет имени Карла Брененгхоффа располагался в смешении старых, пропитанных историей корпусов и безликих пристроек современности. Это было идеальная метафора всего Новоречинска – наслоение эпох, где готический орнамент соседствовал с побеленными потолками из асбеста.
Он поднялся на третий этаж корпуса на улице Невского, где пахло старыми книгами, дешевым кофе из автомата и едва уловимым запахом отчаяния перед сессией. Его группа уже толпилась у аудитории 310. Однокурсники – шумный, жизнеутверждающий организм. Они обсуждали вчерашнюю вечеринку, новые фильмы, чьи-то романтические перипетии. Их смех был громким, естественным, как дыхание.
Марк прошел сквозь эту толпу, как корабль-призрак. Он кивнул в ответ на чье-то безликое «привет» и прислонился к стене, доставая телефон. Он был среди них, но не с ними. Пропасть пролегала не в знаниях – многие из них едва ли понимали основы матанализа. Пропасть была экзистенциальной. Их волновало сиюминутное, социальное, человеческое. Его – абстрактное, вечное, машинное.
Лекция по «Основам теории информационной безопасности» началась ровно в 14:00. Преподаватель, суховатый мужчина с сединой на висках, монотонно читал материал, который Марк изучил еще в прошлом семестре самостоятельно и на три уровня глубже. Он сидел за партой у окна и смотрел на голые ветви каштана во дворе, качающиеся под порывами ветра с залива. Его мозг, не находя пищи в происходящем, начал генерировать свои конструкции. Он мысленно дорабатывал архитектуру «Иларии», представляя, как могла бы работать нейросеть, способная не просто анализировать данные, но и моделировать на их основе психологические профили.