Кирилл Ковязин – Сокрытие от Марка (страница 3)
Его отвлек шепот сбоку. Его однокурсница, Цветкова Олеся, сидевшая через проход, что-то не могла понять в конспекте. Она перегнулась к соседу, и ее длинные светлые волосы рассыпались по учебнику. Марк наблюдал за ней краем глаза. Она была частью того самого, «нормального» мира – яркая, общительная, улыбчивая. И абсолютно недосягаемая. Не потому, что она была прекрасна, а потому что между ними лежал не социальный барьер, а целая мировоззренческая вселенная. Что он мог ей предложить? Разговор о квантовой запутанности кубитов?
Он отвернулся, чувствуя знакомое сжатие в груди. Не ревность, не влюбленность – а острое, болезненное осознание своей инаковости.
Воспоминание четвертое (16 лет). Побег на Каршескую косу.
Это было в мае, за неделю до важных экзаменов. Давление учителей и родителей достигло пика. Однажды утром Арсений позвонил ему и сказал всего две фразы: «У меня украли будущее. Встречаемся у вокзала через час».
Они сели на первую попавшуюся электричку и уехали. Прочь от города, от формул, от ожиданий. Они доехали до конца линии и пошли пешком по раскаленному асфальту к морю. Каршеская коса встретила их оглушительной тишиной, прерываемой лишь криками чаек и шепотом песчаных дюн.
Они скинули обувь и побежали по холодной воде Батлии, крича что-то бессмысленное в пустоту. Потом упали на песок, задыхаясь от смеха и бега.
«Знаешь, – сказал Арсений, глядя в безоблачное небо, – иногда мне кажется, что мы, как эти чайки. Мы можем летать над всей этой суетой. Над школой, над экзаменами, над этим дурацким городом. Мы просто… свободны».
«Свобода – это ответственность», – процитировал кого-то Марк, чувствуя, как песок просыпается сквозь пальцы.
«Нет, – возразил Арсений. – Свобода – это знать, что у тебя есть друг, с которым можно сбежать на край света, и он ни о чем не спросит».
Они лежали так до самого вечера, пока солнце не начало тонуть в море, заливая все огненной медью. В тот день они не решили ни одной проблемы. Но они доказали себе, что могут быть больше, чем просто учениками, сыновьями или будущими специалистами. Они были собой. И этого было достаточно.
Лекция закончилась. Студенты хлынули из аудитории, и Марка понесло с этим потоком. Он шел по коридору, и стены, казалось, сдвигались. Смех, обрывки фраз, планы на вечер – все это обрушилось на него, как лавина. Он чувствовал себя так, будто наблюдает за человечеством через толстое бронестекло. Он видел их, понимал механику их взаимодействий, но был лишен ключа к этому шифру.
Он почти бегом спустился по лестнице и выскочил на улицу. Ему нужно было в свое убежище. В свою квартиру. В свой цифровой мир, где все было понятно, логично и подконтрольно.
По дороге он зашел в круглосуточный магазин у метро. Он стоял перед полкой с лапшой, и его внезапно охватил приступ тошноты. Не физической, а метафизической. От этого однообразия, от этой предопределенности. Его рука сама потянулась к той же самой красной пачке. Он купил ее, вышел и, не дойдя до дома, закурил, прислонившись к стене чьего-то гаража.
Он смотрел на проезжающие машины, на спешащих людей. И впервые за долгое время мысль о том, чтобы позвонить Арсению, пришла не как абстрактное желание, а как насущная необходимость. Как глоток воздуха для тонущего. Но вместо этого он достал телефон и открыл блокнот. Его пальцы сами вывели фразу, которая станет эпиграфом ко всей его грядущей трагедии:
«Протокол диагностики запущен. Объект: Профундин М.К. Цель: определить точку сборки. Проблема: объект несовместим со средой.»
Он еще не знал, что это будет «Илария». Но зерно было посажено в благодатную почву его одиночества.
Глава 2. Дым и код
Эпизод №5 «Предвестник»
Туман над Новоречинском сменился мелким, колючим дождем, который не столько поливал землю, сколько взвешивался в воздухе, превращая его в ледяную суспензию. Город промок насквозь, и его краски поплыли, как акварель на мокрой бумаге: кирпичная готика почернела, желтый фасад Рыбной деревни потускнел, а небо слилось с свинцовой гладью реки в одно безысходное полотно.
Марк был на смене. Его оранжевый велосипед разрезал лужи, разбрызгивая грязные веера, а ветер лез под куртку, цеплялся за кости холодными пальцами. Он чувствовал себя не просто курьером, а подводником, управляющим хрупким батискафом враждебной среды. Очередной заказ был в том самом «Амалиенхофе», стеклянной крепости над озером. Сегодня ему нужно было доставить не продукты, а тяжеленную картонную коробку с логотипом дорогого аудиобренда.
Он въехал в подземный паркинг, где пахло кондиционированным воздухом и деньгами. Сдал велосипед консьержу и, взяв коробку на плечо, направился к лифту. Внутри было тихо, панель отполирована до зеркального блеска. Он нажал кнопку 12-го этажа. Двери закрылись с бесшумным шипением.
Именно тогда, в этой стерильной, герметичной капсуле, зависшей между этажами, это и случилось.
Сначала просто першение в горле, знакомое, почти привычное. Он сглотнул, пытаясь прочистить его. Но першение не прошло. Оно нарастало, превращаясь в щекочущий, нестерпимый зуд где-то глубоко в груди. Он кашлянул один раз, сдержанно. Потом еще раз, уже сильнее. Легкие отказались слушаться, сжимаясь в спазме. Приступ накатил внезапно, вырываясь наружу неконтролируемыми, лающими толчками. Он согнулся пополам, прислонившись лбом к холодной металлической стене лифта. Коробка едва не упала. В глазах потемнело, из них брызнули слезы. Он задыхался, его тело рвалось изнутри наружу, пытаясь вышвырнуть что-то чужеродное, какую-то занозу, вонзившуюся в самую сердцевину его существа.
Это был не просто кашель курильщика. Это было нечто иное – глухое, булькающее, животное. Звук ломающегося механизма.
Когда приступ отпустил, он несколько секунд просто стоял, опершись о стену, вслушиваясь в хриплый свист в собственной груди. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднял голову и встретился с собственным взглядом в зеркале. Лицо было багровым, влажным от слез и пота, глаза – дикими, полными первобытного страха. Впервые он смотрел на свое отражение не как на социальную конструкцию «Марка Профундина», а как на биологический объект. На организм. На машину, которая дала опасный, громкий сбой.
«Это что, серьезно?» – пронеслось в голове, затмевая все остальные мысли. Не абстрактные размышления о смысле бытия, а примитивный, животный ужас перед болью, перед слабостью, перед конечностью.
Воспоминание пятое (17 лет). Задний двор школы.
Стояла золотая, пьянящая осень. Они с Арсением, прижавшись спинами к теплому кирпичу котельной, с заговорщицким видом затягивались своими первыми, украденными у отца Арсения, сигаретами. Марк закашлялся сразу, едкий дым обжег легкие.
«Ну что, взрослый?» – усмехнулся Арсений, хотя его самого тоже слегка подташнивало.
«Отстой», – выдохнул Марк, проглатывая горечь.
«Согласен. Дерьмо редкостное. Бросим это гиблое дело, как только станем по-настоящему взрослыми», – пообещал Арсений, глядя на тлеющий кончик. «Договорились?»
«Договорились», – хрипло ответил Марк, чувствуя, как голова идет кругом.
Они стояли там, два юных бога, вершащих судьбы вселенных и уверенных, что в их власти не только зажечь сигарету, но и с легкостью ее потушить, когда захочется. Они верили, что взрослость – это сила, а не слабость. Что они смогут все контролировать. Даже собственную глупость.
Лифт плавно остановился, и двери бесшумно разъехались. Перед ним был длинный, устланный ковром коридор. Марк выпрямился, с силой протер лицо рукавом, сделал глубокий, все еще хрипящий вдох и шагнул наружу. Он прошел к нужной двери, позвонил. Ему открыла та же женщина в халате.
– От «Быстрокота», – его голос прозвучал сипло и чужим.
– Опять? – буркнула она, пропуская его. – Несите в гостиную. Только аккуратнее, тут ковер персидский.
Он прошел, чувствуя, как его колени слегка подрагивают. Поставил коробку. На обратном пути в лифт он снова посмотрел на свое отражение. Багровость сошла, но в глазах остался след – тень только что пережитой маленькой смерти. Он спустился вниз, сел на велосипед и, не закуривая, как делал это обычно после каждого вызова, поехал дальше.
Тело больше не было просто оболочкой для его гениального разума. Оно стало проблемой. Оно предало его, громко заявив о своем несовершенстве. И этот звонкий, лающий звук в тишине лифта стал первым звонком, первым залпом войны, которую Марк Профундин объявил самому себе. Войны, из которой не бывает победителей – только жертвы и последствия, растянутые на годы вперед, вплоть до удара ножом в сердце на пике мировой власти.
Эпизод №6 «Ночные хроники»
Ночь ввалилась в комнату густой, непроглядной массой. Марк лежал на спине, уставившись в потолок, который в темноте терял границы, превращаясь в бесконечную черную пустоту. Приступ в лифте отступил, оставив после себя не боль, а что-то худшее – тревогу. Тонкую, назойливую, как писк комара в абсолютной тишине. Она вибрировала в каждом нервном окончании, заставляя сердце сжиматься короткими, неровными толчками.
Он ворочался. Простыня сбивалась в комок, одеяло душило. Он пытался думать о квантовой механике, о предстоящем зачете, о коде для нового модуля «Илария» – но любая мысль, едва родившись, наталкивалась на воспоминание о том лающем звуке, на тот животный страх в глазах своего отражения.