Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 9)

– Она говорит, что секрет в том, чтобы никогда не мыть кофейник, – сказал Алан. – За двадцать лет в нём образовался слой, который придаёт вкус.

– Это ужасно, – сказала Кэтрин, но улыбнулась. – И восхитительно одновременно.

Эдгар фыркнул, но ничего не сказал. Его фишки на доске двигались медленно, но уверенно, окружая позицию Кэтрин.

– Вы сегодня не играете, – заметила она, бросив взгляд на Алана.

– Я играю в другие игры, – ответил он. – Словами.

– Социолог? – она прищурилась, и в её глазах появился тот самый огонь, который он видел вчера. – И что же вы узнали, играя в слова?

– Что люди редко говорят то, что думают, – сказал Алан. – Но всегда думают то, что чувствуют.

Эдгар поднял голову, посмотрел на него поверх очков.

– А это умно, – сказал он. – Для парня, который пишет книгу про то, чего не понимает.

– Почему вы решили, что я не понимаю? – спросил Алан, не обижаясь. Он уже привык к эдгаровским выпадам.

– Потому что если бы понимал, то не писал бы, – ответил старик. – Или писал бы не словами.

Кэтрин рассмеялась. Смех её был заразительным – звонким, искренним, и Алан почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди. Он поймал себя на том, что смотрит на неё, на то, как смех меняет её лицо, делает его открытым, почти беззащитным.

– Вы думаете, мистер Мунц, что истину нельзя выразить словами? – спросила она, отсмеявшись.

– Истину нельзя выразить ничем, – сказал Эдгар. – Её можно только прожить. А потом она становится тобой. Или ты ею.

Он отодвинулся от стола, поднялся. Его движения были медленными, но не дряхлыми – скорее, осторожными, как у человека, который привык, что мир вокруг может измениться в любую секунду.

– Я пойду, – сказал он. – Наигрался на сегодня.

– Вы выиграли, – заметила Кэтрин, глядя на доску.

– Я всегда выигрываю, – ответил Эдгар, и в его голосе не было гордости. Только усталость. – Это моя проблема.

Он направился к лестнице, шаркая тапками по деревянному полу. Алан смотрел ему вслед и думал о том, что за три года ни разу не видел Эдгара улыбающимся. Сегодня он не улыбнулся, но что-то в нём изменилось. Кэтрин.

– Он хороший, – сказала Кэтрин, когда старик скрылся на лестнице. – Просто очень одинокий.

– Мы все здесь одинокие, – сказал Алан, и только произнеся это, понял, что сказал правду. – До недавнего времени.

Она посмотрела на него. Их взгляды встретились, и Алан почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри. Не страх. Не волнение. Что-то другое, более глубокое, похожее на узнавание. Как будто он смотрел в зеркало, которое не отражало лицо, а показывало что-то, спрятанное глубоко внутри.

– Алан, – сказала Кэтрин, и её голос стал тише, – вы вчера сказали, что пишете о системах. О том, что такое нормальность. А сами вы нормальный?

Вопрос застал его врасплох. Он хотел ответить что-то остроумное, социологическое, но вместо этого услышал свой голос:

– Не знаю. А вы?

Кэтрин улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

– Я тоже не знаю. Наверное, поэтому мы здесь и оказались.

Она взяла со стола ещё одну кость, повертела её в пальцах. Её руки были красивыми – длинные пальцы, аккуратные ногти, никакого лака. Руки человека, который много работает руками, но не забывает ухаживать за ними.

– Расскажите мне про постояльцев, – сказала она. – Про всех. Я хочу понять, где я оказалась.

Алан откинулся на спинку стула, чувствуя, как утреннее солнце греет спину через окно. Он смотрел на Кэтрин, на её внимательные глаза, на лёгкий румянец, который проступил на скулах, когда она поймала его взгляд, и понял, что хочет рассказать ей всё. Не только про постояльцев. Про себя. Про три года тишины. Про то, как он научился слышать скрип каждой половицы. Про то, как ему казалось, что он забыл, как звучит человеческий голос, сказанный не для того, чтобы сообщить погоду или предложить купить куртку.

Но начал он с другого.

– Эдгара вы уже знаете, – сказал он. – Он здесь дольше всех. Я не знаю, сколько именно. Он говорит, что приехал с женой много лет назад, но жена исчезла. Он не говорит, как. И не говорит, почему остался.

– Он ждёт её, – тихо сказала Кэтрин.

– Наверное. Или ждёт, когда поймёт, что ждать нечего.

Алан сделал глоток кофе. Кофе остыл, но он не заметил.

– Линда Пруэлл, – продолжил он. – Она в восьмом номере. Выходит редко. Если вы её увидите, вы поймёте, почему я говорю о ней с таким… – он запнулся, подбирая слово, – с таким уважением. Она носит платья с кринолином. Корсеты. Туфельки на каблуках. Как будто сошла с фотографии конца девятнадцатого века.

– Может быть, так и есть, – сказала Кэтрин, и Алан не понял, шутит она или говорит серьёзно.

– Она не говорит о прошлом. Никогда. Если спросить, откуда она, она переводит разговор на погоду или на то, как вкусно Сильвия готовит.

– А вы спрашивали?

– Нет, – признался Алан. – Я вообще мало с кем говорил до вашего приезда. Три года я думал, что мне нужна тишина. А оказалось, мне нужен был кто-то, кто задаёт вопросы.

Кэтрин опустила глаза, и Алан увидел, как её ресницы дрогнули. Она смутилась. Это было так неожиданно – эта девушка, которая рассказывала о клетках и растворах с уверенностью профессора, которая приехала в чужой отель по поручению умершей старухи, – сейчас смутилась от его слов.

– А третий? – спросила она, не поднимая глаз. – Рональд?

– Рональд Томпсон, – сказал Алан, радуясь возможности сменить тему. – Второй номер. Любит спорт, азартные игры, и задавать вопросы, на которые невозможно ответить.

– Например?

– Например, – Алан задумался, вспоминая, – однажды он спросил меня, что будет, если человек, который никогда не видел красного цвета, увидит его. Я сказал, что удивится. А он сказал: нет, он не узнает его. Потому что у него нет памяти о красном. Для него это будет просто новый цвет, который ни с чем не связан.

Кэтрин нахмурилась.

– Это странный вопрос для любителя спорта.

– Рональд вообще странный, – сказал Алан. – Но в хорошем смысле. Он не пытается быть умным. Он просто… видит мир иначе. Как будто он из другого места.

– Или из другого времени, – тихо сказала Кэтрин.

Они посмотрели друг на друга. Алан чувствовал, что они стоят на пороге чего-то – не тайны, нет, тайна была где-то в подвале, в сундуке, в пустой ячейке банка. Это было другое. Это было понимание, что они оба думают об одном и том же, но боятся произнести это вслух.

– Вы думаете, что они… – начала Кэтрин.

– Я не знаю, что я думаю, – перебил её Алан. – Три года я писал о системах, о нормальности, о том, как люди вешают ярлыки друг на друга, чтобы мир стал понятнее. А теперь я сам не могу повесить ярлык на то, что вижу.

– Может быть, это и есть нормальность, – сказала Кэтрин. – Не знать. Искать. Сомневаться.

Она улыбнулась, и в этот раз улыбка была светлой, без грусти.

– Знаете, что мне сказал Рональд сегодня утром, когда я вышла из комнаты? – спросила она.

– Что?

– Он спросил, боюсь ли я собак. Я сказала, что нет. А он сказал: «А зря. Собаки чувствуют то, что люди перестали чувствовать. Если собака на вас лает, значит, вы что-то скрываете».

Алан рассмеялся. Он не смеялся так давно, что звук собственного смеха показался ему чужим, неуклюжим.

– И что вы скрываете? – спросил он.

– Я сказала, что если бы знала, то не скрывала бы, – ответила Кэтрин. – А он сказал, что это самый честный ответ, который он слышал за последние… – она запнулась, – за последние очень много лет.

Они замолчали. В холле было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды, да где-то на кухне гремела посудой Сильвия. Алан поймал себя на том, что смотрит на руки Кэтрин, лежащие на столе, на тонкие пальцы, которые ещё минуту назад вертели игральную кость. Ему захотелось накрыть эти руки своей ладонью. Просто так. Чтобы почувствовать, что они настоящие, тёплые, живые.

Он не сделал этого. Вместо этого он взял свою чашку, сделал глоток остывшего кофе и спросил:

– Вы сегодня ещё видели Мартина Кроу?

Лицо Кэтрин изменилось. Светлая улыбка исчезла, сменившись сосредоточенным, почти тревожным выражением.

– Нет, – сказала она. – Его дверь закрыта. Я проходила мимо, когда спускалась. Тихо. Ни звука.