Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 11)

Из щели не пробивалось ни света, ни звука. Только темнота – плотная, густая, как старая смола.

Алан подошёл ближе. Он знал, что не должен этого делать. Внутренний голос, тот самый, который три года назад говорил ему «не оставайся здесь, возвращайся в Нью-Йорк, это безумие», сейчас кричал: «Вернись в комнату, закрой дверь, ложись спать, ничего не было, ты ничего не слышал». Но ноги шли. Не слушались. Или слушались что-то другое – что-то, что было сильнее страха, сильнее здравого смысла, сильнее трёх лет привычной, безопасной тишины.

Он толкнул дверь. Она открылась без скрипа – петли были смазаны, и Алан подумал, что это странно, потому что в отеле всё скрипело. Двери, полы, лестницы, даже стулья в холле, когда на них садился Эдгар. А эта дверь не скрипела. Словно её открывали часто. Словно она была новой.

Комната №3 была такой же, как и все остальные номера на втором этаже, и в то же время совсем другой. Та же планировка – кровать у стены, письменный стол у окна, шкаф в углу. Те же обои – кремовые, с едва заметным цветочным узором, который в темноте казался серым. Тот же пол – старый паркет, тёмный, с потрескавшимся лаком.

Но в этой комнате не было жизни. Не было того беспорядка, который превращает номер в жильё. Не было книг на столе, не было одежды на стуле, не было запаха – ни духов, ни табака, ни кофе. Комната пахла пылью и холодом, как помещение, которое долго не проветривали, но в котором никто не жил.

И всё же кто-то здесь был. Алан это чувствовал. Ноздрями, кожей, тем шестым чувством, которое просыпается, когда ты стоишь в чужом пустом доме и знаешь, что ты здесь не один.

Он подошёл к столу. Столешница была чистой – ни пылинки, ни пятна. И на ней, в самом центре, лежал окурок.

Алан наклонился, рассматривая его. Окурок был свежим – фильтр ещё не успел пожелтеть, табак не рассыпался. Кто-то курил здесь сегодня. Или час назад. Алан оглянулся на дверь – она всё ещё была открыта, и в коридоре никого не было. Он посмотрел на окно. Занавески были задёрнуты, но не полностью – между ними оставалась щель, и в эту щель смотрела улица, чёрная, беззвёздная, снежная.

Он взял окурок. Табак был ещё тёплым.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и Алан осмотрел комнату ещё раз. На полу – ни следа. На кровати – бельё аккуратно заправлено, подушки взбиты. В шкафу – пусто, только несколько вешалок тихо звякнули, когда он открыл дверцу. В ванной – полотенца сложены стопкой, мыло нетронуто.

Идеальный номер. Номер, в котором никто не живёт.

Алан вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислушался. Тишина. Он вернулся к себе, запер дверь, прислонился к ней спиной и долго стоял так, чувствуя, как дерево холодит спину через тонкую ткань рубашки. Окурок в кармане грел бедро, хотя был уже холодным.

Он не спал до утра. Сидел в кресле, смотрел на сундук, который сегодня казался меньше, чем обычно, и слушал, как за стеной, в комнате Кэтрин, иногда тихо звякает колокольчик.

Утро пришло серым, без солнца. Небо за окном было тяжёлым, низким, и снег, который шёл всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя тишину, которая была плотнее обычной. Алан сидел в кресле, чувствуя, как затекли мышцы, как ноет спина, как слипаются глаза, которые он так и не закрыл.

В дверь постучали. Три удара. Пауза. Три удара.

Он открыл. Кэтрин стояла в коридоре с двумя кружками кофе, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел – тревога, смешанная с облегчением.

– Вы не спали, – сказала она, не спрашивая.

– Откуда вы знаете?

– Я слышала, как вы ходили ночью. И потом – вы не включали свет, – она протянула ему кружку, и он взял её, чувствуя, как тепло разливается по ладоням. – Что случилось?

Алан отступил, пропуская её в комнату. Кэтрин вошла, и он заметил, что сегодня она одета иначе – не сарафан, а тёплые шерстяные брюки, свитер крупной вязки, волосы распущены. Проще. Домашнее. И от этого более настоящая.

– Я слышал колокольчик, – сказал он, закрывая дверь. – Ночью. Он звонил в коридоре. Я вышел посмотреть.

Кэтрин села на диван, поставила кружку на стол. Её пальцы, которые ещё минуту назад держали кофе, теперь лежали на коленях неподвижно.

– Я тоже слышала, – сказала она. – Сначала подумала, что мне показалось. Потом – что это вы. Но потом поняла, что звук идёт не из вашей комнаты. Он шёл… – она замолчала, подбирая слова, – он шёл по коридору. Туда и обратно. Как будто кто-то ходил.

– Дверь в комнату номер три была открыта, – сказал Алан. – Я заглянул. Там никого не было, но на столе лежал окурок. Свежий. Ещё тёплый.

Кэтрин подняла на него глаза. В них не было удивления – только подтверждение. Она знала. Или догадывалась.

– Вы его взяли? – спросила она.

– Нет. Но я обратил внимание на то, что окурок был «свежим», но как будто старым. Как-будто таких сигарет больше не производят. Такие сигареты без фильтра я видел в старинных фильмах.

– Сигареты без фильтра, – сказала она. – Их сейчас редко курят. Или очень старые люди, или… – она запнулась.

– Или?

– Или люди, которые привыкли к другой жизни.

Они посмотрели друг на друга. Алан чувствовал, как между ними нарастает что-то, что он не мог назвать. Не страх. Не подозрение. Общее знание – они оба видели что-то, чего не должно было быть, и теперь это «что-то» связывало их крепче, чем любые слова. Но, со стороны это выглядело очень глупо.

– Нужно посмотреть ещё раз, – сказала Кэтрин, поднимаясь. – Сейчас, при свете. Может быть, мы что-то упустили.

– А если Мартин там? – спросил Алан.

– Тогда мы извинимся и скажем, что ошиблись дверью, – она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от заговорщицы, от девчонки, которая собирается на проделку. – Вы же социолог. Вы должны уметь выходить из неловких положений.

– Я пишу о системах, – возразил Алан, но уже вставал с кресла. – Не о неловких положениях.

– Это одно и то же, – сказала Кэтрин, направляясь к двери. – Системы и есть самые неловкие положения.

В коридоре было тихо. Часы на первом этаже пробили девять, и звук поднялся наверх, приглушённый, но отчётливый. Дверь в комнату №3 была закрыта. Алан постучал. Тишина. Он постучал ещё раз, громче.

– Мартин? – позвал он. – Извините, что беспокоим.

Никто не ответил.

Алан посмотрел на Кэтрин. Она кивнула. Он повернул ручку – дверь не была заперта – и толкнул её.

Комната выглядела так же, как ночью. Те же обои, тот же паркет, та же идеальная чистота. Но сейчас, при дневном свете, который пробивался сквозь занавески, она казалась не просто пустой, а… нежилой. Как декорация. Как комната в театре, которую построили, чтобы казалось, что здесь кто-то живёт, но забыли добавить главное – дыхание.

Стол был пуст. Окурка не было и не было пепла от него.

Алан подошёл к столу, провёл пальцем по столешнице. Ни пыли. Ни пятен. Ни следа того, что здесь что-то лежало.

– Он был здесь, – сказал он, не оборачиваясь. – Я не выдумал. Он лежал прямо здесь, в центре.

– Я верю, – сказала Кэтрин, и в её голосе не было и тени сомнения. – Но кто-то убрал его. Или…

– Или?

– Или его никогда не было, – она подошла к нему, встала рядом. – Не в том смысле, что вы его выдумали. А в том, что он появился только для того, чтобы вы его увидели. А потом исчез.

Алан повернулся к ней. Они стояли так близко, что он чувствовал её дыхание – тёплое, с запахом кофе. Её глаза смотрели на него серьёзно, без тени той игривости, которая была минуту назад.

– Вы думаете, это было какое-то послание или намёк? – спросил он.

– Я думаю, что в этом отеле ничего не происходит случайно, – ответила Кэтрин. – Ваша бабушка оставила вам сундук, который нельзя открыть. Сундук, который появляется и исчезает. А теперь появляются и исчезают окурки. Как будто кто-то хочет, чтобы вы знали, что он здесь, но не хочет, чтобы вы его нашли, ну или с ума сошли.

– Или она, – тихо сказал Алан. – Может быть, это бабушка. Может быть, она…

Он не договорил. Слово «призрак» застряло в горле, показалось слишком мелодраматичным, слишком дешёвым для того, что он чувствовал. Но Кэтрин как-будто поняла, что он хотел сказать.

– Я не знаю, что происходит, – сказала она. – Но я знаю одно: мы должны быть внимательны. Каждая деталь может иметь значение. Каждый звук. Каждый запах.

Она отошла к окну, раздвинула занавески. Свет хлынул в комнату, и Алан увидел то, чего не заметил ночью. На подоконнике, у самого стекла, стояла маленькая стеклянная ваза – простая, без рисунка. В вазе был цветок. Засохший. Чёрный. Стебель сломан, лепестки осыпались, и только один, самый маленький, держался, как последний свидетель.

– Этого не было, – сказал Алан. – Ночью здесь не было цветка.

Кэтрин наклонилась, рассматривая вазу.

– Его поставили сегодня утром, – сказала она. – Или… он появился сам.

Она протянула руку, чтобы дотронуться до цветка, но Алан перехватил её запястье.

– Не надо, – сказал он. – Не знаю почему, но… не надо.

Она посмотрела на его руку, лежащую на её запястье, потом на его лицо. Её пульс под его пальцами был быстрым, неровным, и Алан вдруг понял, что она боится не меньше его, просто лучше это скрывает.

– Хорошо, – сказала она, опуская руку. – Не буду.

Алан отпустил её. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Даже часы на первом этаже, которые били каждые полчаса, сейчас молчали.

– Нам нужно поговорить с постояльцами, – сказал он, отступая от окна. – Со всеми. Может быть, кто-то из них видел или слышал что-то, чего не замечали мы.