Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 6)

– Нет, – Кэтрин покачала головой. – Она не сказала. Сказала только, что вы зададите их, когда придёт время.

Алан откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове у него было пусто. Не та пустота, которая бывает перед сном, когда мысли медленно тают, как снежинки на ладони, а другая – звонкая, болезненная, как удар колокола. Он слышал этот звон. Он всегда слышал его с тех пор, как Кэтрин вошла в его комнату.

Он открыл глаза. Кэтрин сидела на диване, сжавшись, как будто ожидала удара. Колокольчик на её ключах тихо звякнул, когда она пошевелилась.

– Я не знаю, какие вопросы, – сказал Алан. – Я не знаю, что я могу вам сказать. Я социолог, я пишу о системах, о поведении, о том, что такое нормальность. Я не знаю ничего о клетках, о протезах, о растворах.

– Она сказала, что вы дадите мне информацию, – тихо ответила Кэтрин. – Я не знаю, какую. Но она сказала это.

Они сидели молча. Солнце за окном переместилось, и цветные пятна на полу из золотистых стали красноватыми, как закат. В коридоре кто-то прошёл – Алан узнал шаги Эдгара, тяжёлые, шаркающие, с остановкой у каждой двери, как будто старик прислушивался, нет ли за ней чего-то интересного. Потом шаги затихли, и в комнату вернулась тишина.

– Вы сказали, – Алан нарушил молчание первым, – что через месяц я получу завещание. Но Грегори уже привёз мне копию. Ячейка в банке, где оно должно было храниться, пуста.

Кэтрин посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло удивление.

– Пуста?

– Пуста, – подтвердил Алан. – Моя бабушка ничего туда не положила. Но платила за аренду всё это время. Каждый месяц.

Кэтрин медленно кивнула. Она смотрела на свои руки, на колокольчик, который вертела в пальцах, и Алан видел, как она что-то просчитывает, соединяет точки, которые для него пока оставались невидимыми.

– Значит, – сказала она наконец, – она хотела, чтобы вы знали, что ячейка пуста. Это часть её замысла. Как и мой приезд. Как и эти три года, которые вы здесь провели.

– Но зачем? – спросил Алан, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. – Зачем всё это? Три года в этом снегу, в этом отеле, в этой тишине – ради чего? Ради пустой ячейки? Ради того, чтобы вы приехали и сказали мне, что я должен ответить на вопросы, о которых я ничего не знаю?

Он не кричал, но голос его звучал жёстко, и Кэтрин вздрогнула. Она подняла на него глаза, и в них не было обиды – только понимание.

– Я не знаю, – сказала она. – Я тоже хочу это понять. Но я знаю одно: ваша бабушка не была сумасшедшей. Она знала то, чего не могла знать. Она помогла мне тогда, когда никто другой не мог. И она сказала, что вы поможете мне снова. Я верю ей. Потому что если она ошиблась, то у меня нет ничего.

Она сказала это просто, без пафоса, без надрыва, и от этого слова прозвучали тяжелее, чем если бы она кричала. Алан смотрел на неё и понимал, что перед ним не просто девушка, приехавшая по странному поручению. Перед ним человек, для которого надежда – последнее, что осталось.

Он подошёл к «островку счастья», взял копию завещания, которую оставил Грегори, и протянул Кэтрин.

– Вот. Это всё, что у меня есть. Если вы найдёте в этом что-то, чего не вижу я, скажите.

Кэтрин взяла бумаги, пробежала глазами по первым строкам. Её губы шевелились, читая про себя. Алан стоял у окна, глядя на снег, который снова начинал падать – мелкий, колючий, похожий на сахарную пудру. Ветер гнал его по парковке, заметая следы шин, которые оставила машина Грегори.

– Здесь ничего нет, – сказала Кэтрин через минуту. – Только красивые слова.

– Я знаю, – ответил Алан, не оборачиваясь.

– Но она говорит, что вы получите завещание только через месяц. Может быть, то, что привёз ваш юрист – это не настоящее завещание. Может быть, настоящее появится позже. Двадцатого февраля.

Алан повернулся. Она смотрела на него серьёзно, и в её глазах горел тот самый огонь, который он видел у себя по утрам, когда садился за стол, полный надежды, что сегодня он напишет что-то важное.

– Вы думаете? – спросил он.

– Я думаю, что ваша бабушка всё продумала, – ответила Кэтрин. – И, если она сказала, что вы получите завещание через месяц, значит, вы его получите. А до тех пор… – она замолчала, подбирая слова. – До тех пор мы можем искать ответы вместе.

Алан посмотрел на неё. На её яркий сарафан, нелепый в этом холодном мире. На тяжёлые сапоги, которые, наверное, помнили десятки дорог. На колокольчик, который она всё ещё вертела в пальцах, хотя, кажется, уже не замечала этого.

– Вместе? – переспросил он.

– Вместе, – повторила она. – Если вы не против.

Алан подошёл к столу, сел в кресло, взял ручку. Не для того, чтобы писать – просто чтобы держать в руке что-то знакомое.

– Я не против, – сказал он.

Кэтрин улыбнулась. Улыбка у неё была редкая – она меняла всё лицо, делала его светлее, и Алан вдруг понял, что она, наверное, очень красива, когда не думает о клетках и растворах.

– Тогда, – сказала она, поднимаясь с дивана, – я пойду к себе. Номер четыре, если что. Мне нужно обдумать всё, что вы сказали. И вам нужно отдохнуть. У вас вид человека, который не спал всю ночь.

– Я спал, – возразил Алан. – На полу.

Кэтрин рассмеялась – тихо, но искренне, и колокольчик на её ключах отозвался весёлым звоном.

– Тогда постарайтесь сегодня спать на кровати, – сказала она, направляясь к двери. – Увидимся за завтраком.

Она вышла в коридор, и Алан слышал, как её шаги – лёгкие, быстрые – удаляются по направлению к комнате №4. Колокольчик звенел в такт, и этот звон был похож на вальс – три четверти, три четверти, три четверти.

Потом хлопнула дверь, и всё стихло.

Алан остался один. Он сидел в кресле, глядя на пустую чашку на столе, на копию завещания, которую Кэтрин оставила на диване, на сундук в углу, который, казалось, ждал чего-то. В комнате пахло кофе, духами Кэтрин – чем-то цветочным, нежным, почти неуловимым – и всё той же тишиной, которая стала его единственным собеседником за три года.

Он поднялся, подошёл к сундуку, провёл рукой по его поверхности. Дерево было тёплым – теплее, чем должно быть. Он нажал на крышку, но она не поддалась. Он обошёл сундук кругом, заглянул под него, попытался поддеть край ножом для бумаги. Ничего. Сундук был закрыт навсегда или до тех пор, пока не придёт время открыться.

Алан вернулся к столу, сел, взял ручку. Но писать не стал. Вместо этого он просто сидел и смотрел на исписанные листы, на свои слова, которые ещё вчера казались ему важными, а сегодня – маленькими и ненужными, как песчинки на фоне того, что он узнал.

Бабушка знала. Она знала про клетки, про раствор, про то, что Кэтрин приедет именно сегодня, про то, что ячейка будет пуста. Она знала всё. И она оставила их здесь, в этом отеле, в этом снегу, в этой тишине, чтобы они сами нашли ответы.

Но на какие вопросы?

Алан положил ручку, закрыл глаза и в который раз за сегодня услышал звон колокольчика. Он был далёким, едва различимым, но он был.

В комнате №6, в отеле «Скай Ски Хостел», в штате Висконсин, двадцать второго января две тысячи тринадцатого года, Алан Гринн впервые за три года почувствовал, что одиночество кончилось.

Весь день прошёл, как и все предыдущие. Точнее никак. Ни новых событий, ни старых свершений. Просто прошёл. Однако, последние несколько часов, наверное, были самыми необычными и впечатляющими за три года. Близился вечер и очередные попытки уснуть среди дымки неизвестности и необратимой тревоги.

Впереди было что-то другое.

И это «что-то» пугало его больше, чем тишина.

ГЛАВА 4 Тени в подвале

Сон пришёл не сразу. Алан лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как в соседней комнате – теперь уже не пустой, а занятой Кэтрин – иногда скрипит половица, иногда тихо звякает колокольчик. Эти звуки были новыми. За три года он привык к тишине, к тому, что стены не издают чужих звуков, что коридор пуст, что мир за дверью принадлежит только ему. Теперь мир стал больше. И в этом «больше» было что-то пугающее и одновременно обнадёживающее.

Он заснул под утро, когда за окном начало сереть, а колокольчик в четвёртом номере наконец затих.

Проснулся он от того, что кто-то стучал в дверь. Стук был тихим, вежливым – три удара, пауза, ещё три. Алан сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя, как затекли мышцы. Часы на стене показывали одиннадцать.

– Алан? – голос Кэтрин за дверью звучал неуверенно. – Вы проснулись?

– Да, – сказал он, вставая. – Сейчас.

Он накинул рубашку, поправил волосы, открыл дверь. Кэтрин стояла в коридоре, держа в руках две кружки с кофе. На ней был тот же пёстрый сарафан, но поверх она накинула шерстяную шаль – тёмно-синюю, с длинной бахромой. Шаль пахла лавандой. Алан вдруг подумал, что этот запах – бабушкин. Или ему только казалось?

Алан пригласил её в номер, а сам быстро направился в уборную, чтобы привести себя в порядок. Буквально через пять минут он вернулся в номер и продолжил беседу.

– Сильвия сказала, что вы обычно пьёте кофе по утрам, – сказала Кэтрин, протягивая ему кружку. – Я подумала, что не буду дожидаться, пока вы спуститесь.

– Спасибо, – он взял кружку, и тепло разлилось по ладоням. – Вы уже познакомились с Сильвией?

– Она сама меня нашла. Сказала, что новые постояльцы должны быть накормлены в первый же день, иначе удачи не будет. – Кэтрин улыбнулась, и в этой улыбке было что-то детское, почти беззащитное. – Она очень добрая.