Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 5)

– А кто такой Питер? – спросила Кэтрин, и в её голосе послышалась нотка раздражения. – Завхоз?

– Нет. Тот, кого вы встретили, – завхоз, Питер Шарк. Он тоже был не в восторге от идеи. А Питер Брук – владелец. Молодой, нервный, обидчивый. Появляется редко, только когда что-то ломается или приезжают с проверками.

Кэтрин кивнула, и Алан увидел, как она мысленно записывает эту информацию, раскладывает по полочкам, чтобы использовать потом. В ней была та же привычка, что и у него – анализировать, структурировать, искать связи.

Он вернулся к своему стулу, сел, чувствуя, как старые пружины прогибаются под его весом. Солнце за окном поднялось выше, и его лучи, преломляясь в морозных узорах на стекле, ложились на пол цветными пятнами, похожими на витраж. В комнате было тепло, почти жарко, и запах кофе смешивался с запахом старого дерева, бумаги и чего-то ещё, чего Алан не мог определить.

– Вы говорили, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – что у вас есть что-то для меня. От моей бабушки.

Кэтрин поставила чашку на стол, и её пальцы – длинные, с аккуратно остриженными ногтями – легли на связку ключей, как на клавиши.

– Да, – сказала она. – В 2008 году ваша бабушка посетила нашу конференцию. Посвящённую новым технологиям в области протезирования. Она сказала, что её интересует возможность заменить коленные суставы своей собаке.

Алан почувствовал, как что-то внутри него дёрнулось.

– Собаке? – переспросил он. – У неё не было собаки. У неё была аллергия на собачью шерсть.

Кэтрин уставилась на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг.

– У неё не было собаки? – тихо переспросила она.

– Нет. Никогда.

Кэтрин откинулась на спинку дивана, и её пальцы, которые до этого гладили колокольчик, замерли. Она смотрела куда-то в сторону, на кактус, на окно, на свои сапоги, но Алан видел, что она не видит ничего из этого. Она видела что-то другое, что-то, что происходило пять лет назад.

– Мне показалось это странным, – сказала она наконец. – Наша организация никогда не занималась животными. Но она так долго и так подробно описывала состояние своей собаки, что я почти поверила. Мы уже были готовы заключить договор, но в последний момент она передумала. Сказала, что мне, как специалисту, нужно приехать к ней и осмотреть собаку. Лично. Чтобы выбрать менее болезненное лечение.

Она замолчала. В комнате было тихо. Алан слышал, как за стеной, в номере Рональда, заиграло радио – спортивный канал, кто-то кричал о победном тачдауне. Потом радио смолкло, и тишина стала ещё плотнее.

– Я приехала к ней через несколько дней, – продолжила Кэтрин. – Она была… гостеприимной. Чай, печенье, разговоры о вас, об отеле, о том, как она любила здесь отдыхать. А когда я спросила о собаке, она сказала, что та умерла накануне. И что я, к сожалению, не успела помочь.

– Это ложь, – тихо сказал Алан.

– Да, – согласилась Кэтрин. – Я тогда очень разозлилась. Потратила столько времени, а она просто… использовала меня как сиделку. Я собралась уходить, уже взялась за ручку двери, когда она крикнула мне вслед. Сказала… – Кэтрин замолчала, и Алан увидел, как побелели её костяшки, сжимающие колокольчик. – Она сказала: «Валенсия, клетки не приживаются, потому что в растворе слишком высокая концентрация соли».

Алан нахмурился.

– Валенсия? – переспросил он. – Это вы?

Кэтрин покачала головой. И в этом движении было что-то такое, от чего Алану захотелось отвести взгляд, будто он подсматривал за чем-то слишком личным, слишком болезненным.

– Валенсия – это моя мать, – сказала она тихо. – Ваша бабушка назвала меня её именем. Я не знаю, почему.

Алан заметил, как её пальцы, только что уверенно перебиравшие связку ключей, вдруг замерли. Колокольчик замолчал.

– Вы никогда не спрашивали, почему я занимаюсь протезами, – сказала Кэтрин. Это был не вопрос.

– Я думал, это очевидно. Вы учёный. Вам интересно.

– Интересно, – она усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. – Да, интересно. Но не только.

Она помолчала, глядя на свои руки, на тонкие шрамы на костяшках – следы, которые Алан замечал раньше, но не придавал им значения.

– Я пыталась умереть, когда мне было семнадцать, – сказала она. Голос её был ровным, как будто она читала лекцию. – Передозировка. Меня нашли в ванной. Мать. Она вытащила меня, вызвала скорую. В реанимации меня откачивали сорок минут. Сердце останавливалось трижды.

Алан не нашёл слов. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как в груди разрастается холод.

– После этого была психиатрическая клиника. Белые стены, решётки на окнах, тишина, от которой хотелось выть. Мне диагностировали посттравматическое расстройство, депрессию, склонность к суицидальному поведению. Врачи спрашивали: «Почему?». Я не знала. Я просто не хотела быть. Я не понимала, зачем я здесь. Зачем вообще кто-то здесь.

Она наконец подняла глаза на Алана.

– В клинике я начала читать. Сначала художественную литературу, потом научно-популярную, потом серьёзные статьи. Я хотела понять: что такое человек? Из чего мы сделаны? Как работает сознание? Где находится та кнопка, которая говорит «жить» или «не жить»? Я поступила в университет, потом в аспирантуру. Я думала, что если разберусь в устройстве человека, то смогу починить себя. Смогу создать протез для своей собственной сломанной психики. Смогу вставить в себя что-то, что будет работать вместо меня.

Она посмотрела на колокольчик, который снова начала вертеть в пальцах.

– Я научилась создавать клетки-посредники. Искусственные нейроны, которые могли бы заменить повреждённые участки мозга. Я думала, что смогу вырезать ту часть себя, которая хотела умереть. Но когда я начала ставить эксперименты на животных, я поняла, что это не работает. Клетки приживались, но организм всё равно отторгал их. Не физически. На уровне… чего-то, что нельзя измерить. Как будто тело знало, что это чужое. Как будто в нас есть что-то, что нельзя заменить. Ваша бабушка назвала это «солью». Слишком высокая концентрация соли в растворе. А я поняла это как «слишком много меня в том, что я пытаюсь создать».

Она замолчала. В комнате было тихо. Только за стеной, в номере Рональда, играло радио.

– Я не хочу умирать, – сказала она наконец. – Я хочу понять, зачем я здесь. И я думаю, ваша бабушка знала ответ. Поэтому я здесь.

Она помолчала, и Алан не торопил её. Он знал, что есть вещи, которые нельзя вытаскивать наружу силой. Они приходят сами или не приходят никогда.

– Откуда она узнала о моих экспериментах? – спросила Кэтрин, и в её голосе послышалось что-то, похожее на боль. – Я никому не рассказывала. Никому. Проблема обратной связи, раствор, клетки-посредники – всё это было моим, только моим. А она назвала точную причину, по которой всё шло не так. Как будто… как будто она была там. В лаборатории. Рядом со мной.

Алан молчал. Он смотрел на девушку, которая сидела на его диване, сжимала в руках колокольчик и рассказывала историю, которая звучала как бред, но была правдой. Он знал, что это правда. Потому что он знал свою бабушку.

– Я была на пороге открытия, – продолжала Кэтрин, и теперь слова лились свободно, без заминок, как вода, которая наконец прорвала плотину. – Я получила искусственные клетки, на девяносто восемь процентов идентичные натуральным. Они работали в протезе, реагировали на импульсы, сокращались. Но когда я внедрила их в живой организм… – она замолчала, и её лицо исказилось. – Мышь потеряла лапку. Иммунитет отторг клетки, уничтожил всё вокруг. Я не знала, что делать. Перебирала формулы, меняла концентрации, но всё было бесполезно. А она сказала – соль. Просто соль.

– И вы изменили раствор?

– Да. И клетки перестали отторгаться. Но появилась другая проблема, – она посмотрела на Алана, и в её взгляде была такая усталость, что ему захотелось сказать ей: «Хватит, не надо, отдохните». Но он промолчал. – Первичная нервная система работает в два раза эффективнее вторичной. Синтетической. Организм тратит шестьдесят процентов энергии на стабилизацию работы клеток-посредников. И не успевает… регенерировать.

– Протез убивает, – тихо сказал Алан.

– Да, – Кэтрин опустила голову. – Протез убивает. Очень быстро.

В комнате снова стало тихо. Алан смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и думал о том, сколько же всего она вложила в эту работу. Сколько ночей, сколько слёз, сколько надежд. И как всё это разбилось об одну фразу, которая пришла от женщины, которую она даже не знала.

– После того как Мария сказала мне про раствор, – Кэтрин подняла голову, и в её глазах снова появилась та решимость, которую Алан заметил в ней с первой минуты, – она предложила мне вернуться в кресло. Сказала, что я не просто так появилась в её жизни. Что её внук – вы – дадите мне ту информацию, которую я буду считать недостающей. Что мне нужно приехать сюда, в этот отель, двадцать второго января две тысячи тринадцатого года. Что вы будете меня ждать, даже если не будете знать об этом. И что через месяц после моего приезда вы получите завещание, но только если я отвечу на ваши вопросы.

Алан почувствовал, как холодок пробежал по спине. Двадцать второе января. Сегодня. Она приехала именно сегодня, потому что бабушка сказала ей приехать сегодня. Три года назад.

– Вы знаете, о каких вопросах идёт речь? – спросил он, хотя уже знал ответ.