Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 4)

Он перечитал эти строки трижды, но не нашёл в них ничего, кроме красивых слов. Ни намёка, ни скрытого смысла, ни тайного послания. Только воспоминания, только чувства, только желание, чтобы он оказался здесь, в этом отеле, в этом снегу, в этой тишине.

Но зачем? Зачем она отправила его сюда, если в ячейке ничего не было? Зачем заставила ждать три года, если ждать было нечего?

Он отложил бумаги, подошёл к окну. Солнце уже поднялось выше, и снег за окном сверкал так ярко, что глазам было больно. На парковке стояла машина Грегори – серая, неприметная, она медленно выезжала на дорогу, оставляя за собой две тёмные колеи на белом поле. Алан смотрел, как она исчезает за поворотом, и чувствовал, как внутри него растёт что-то тёмное, тяжёлое, что-то, что он не мог назвать ни гневом, ни отчаянием.

Он отошёл от окна, взял с «островка счастья» завещание, свернул его и сунул в карман брюк. Потом надел куртку и вышел в коридор.

Он спустился на первый этаж, прошёл мимо стойки регистрации, за которой никого не было, и направился к кухне. В холле было пусто, только камин тихо гудел, поддерживая тепло. Колонна с фотографиями в углу казалась сегодня больше, чем обычно, её тень падала на пол, и в этой тени Алану почудились очертания человека. Он моргнул – тень исчезла.

На кухне было жарко и пахло свежим хлебом. Сильвия стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Услышав шаги, она обернулась, и Алан увидел на её лице выражение, которое не мог сразу прочитать. Грусть? Нет, скорее сожаление.

– Алан, – сказала она, вытирая руки о фартук. – Ты завтракать?

– Не сейчас, – ответил он. – Сильвия, вы не видели… не слышали колокольчик? Где-то здесь, в отеле?

Она удивлённо подняла брови.

– Колокольчик? Нет, милый. Здесь нет колокольчиков. Только на входной двери, но он давно сломан.

Алан кивнул, хотя знал, что слышал его. Он взял со стола чайник кофе, который Сильвия приготовила для Грегори, и направился к выходу.

– Алан, – окликнула его Сильвия. – Мистер Грегори Палмер… он не будет завтракать?

Алан обернулся. Она стояла у стола, теребя край фартука, и в её глазах была такая надежда, что у него сжалось сердце.

– Он уехал, Сильвия, – мягко сказал он. – Срочные дела. Но он обязательно вернётся.

Она кивнула, отвернулась к плите, и Алан увидел, как её плечи опустились. Он хотел сказать что-то ещё, что-то утешительное, но не нашёл слов. Иногда молчание было лучшим ответом.

Он поднялся к себе, вошёл в комнату, поставил чайник на «островок счастья» и уже хотел сесть в кресло, как услышал звук.

Колокольчик.

Теперь он был ближе. Не в подвале, не на первом этаже, а здесь, в коридоре, прямо за его дверью. Звон был ритмичным, мягким, он напоминал вальс – три четверти, три четверти, три четверти. Кто-то шёл по коридору, и колокольчик покачивался в такт шагам.

Алан подошёл к двери, прижался ухом к холодному дереву. Тишина. Потом – скрип половицы, той самой, двенадцатой, которая всегда скрипела громче всех. Кто-то остановился у его двери. Алан замер, не дыша. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен в коридоре.

И тут дверь вздрогнула от удара.

Три быстрых, громких стука. Алан отшатнулся, задел ногой кресло, потерял равновесие и рухнул на пол. Он сидел на полу, глядя на дверь, не в силах пошевелиться, когда та медленно открылась.

На пороге стояла девушка.

Алан узнал её сразу. Это была та самая девушка из магазина, та, что смотрела на него у витрины с зелёным чаем. Но сейчас она выглядела иначе. На ней был пёстрый сарафан, который резал глаза буйством красок, и тяжёлые армейские сапоги, нелепые, неуместные, словно она готовилась не к чаепитию, а к походу через горы. В руке она держала связку ключей, и на одном из них висел маленький колокольчик – бронзовый, потускневший от времени.

Девушка смотрела на Алана, сидящего на полу, и на её лице было написано смущение. Она явно не ожидала застать его в таком положении.

– Здравствуйте, – сказала она, и голос у неё был тихий, с лёгкой хрипотцой. – Вы Алан, внук Марии Гринн?

Алан кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Меня зовут Кэтрин, – сказала девушка. – Кэтрин Шердин. У меня для вас кое-что есть от неё.

Она сделала шаг в комнату, и колокольчик на её ключах тихо звякнул – раз, два, три. Вальс. Три четверти.

Алан поднялся с пола, чувствуя, как дрожат колени.

В этот момент он понял, что день преподнёс ему ещё не все сюрпризы.

ГЛАВА 3 Обращение к Марии

Алан стоял на пороге собственной комнаты, глядя на девушку, которая вошла в его жизнь так же внезапно, как сундук в углу – без стука, без приглашения, без объяснений. Она была здесь, в его пространстве, в его запахах, в его тишине, и от этого мир вокруг словно сдвинулся на полтона, став чуть более настоящим, чем минуту назад.

– Простите за мой вид, – сказал он, отряхивая колени. Голос прозвучал хрипло, и он кашлянул, чтобы прочистить горло. – Я не ждал гостей.

Кэтрин стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. Тяжёлые армейские сапоги смотрелись чужеродно на фоне пёстрого сарафана – такого яркого, что казалось, он вобрал в себя все цвета, которых не хватало зимнему пейзажу за окном. На поясе у неё болталась связка ключей, и на самом длинном из них висел бронзовый колокольчик. Он тихо звякнул, когда она сделала шаг вперёд, и звук этот – чистый, высокий, почти прозрачный – повис в воздухе, как слеза на реснице.

– Я Кэтрин, – повторила она, и теперь её голос звучал увереннее. – Кэтрин Шердин. Я представляю… – она запнулась, будто споткнулась на ровном месте, – организацию юных исследователей в сфере кибернетики и трансгуманизма.

Слова лились слишком быстро, как будто она боялась, что её перебьют, не дадут договорить, не успеют услышать главное. Алан знал эту манеру. Так говорят люди, которые привыкли, что их не слушают.

– Наша организация занимается поиском подходящей материи для создания высокотехнологичных протезов, – продолжала она, и в её голосе появились нотки, которые Алан определил бы как «заученные», если бы не знал, что некоторые истины можно повторять так часто, что они становятся частью тебя. – Мы предоставляем малоимущим гражданам и инвалидам современную и квалифицированную помощь в протезировании конечностей. Мы развиваем идеи внедрения совершенно нового вида протезов в медици…

– Кэтрин, – мягко перебил её Алан. – Я думаю, будет невежливо с моей стороны, если я не предложу вам сесть. Вы прошли долгий путь.

Она замолчала, глядя на него широко открытыми глазами, и в этом взгляде было что-то от ребёнка, которого разбудили посреди интересного сна. Она моргнула, огляделась, будто только сейчас поняла, где находится, и кивнула.

– Да, конечно. Простите. Я… да.

Алан провёл её к дивану – старому, продавленному, но удобному, с пледом, который он накидывал на спинку, чтобы скрыть протёртую обивку. Кэтрин села, положила связку ключей на колени, и колокольчик снова звякнул, тихо, почти стыдливо. Алан заметил, что она вертит его пальцами, неосознанно, как чётки.

– Кофе? – спросил он, уже направляясь к маленькой кухне. – Я только что сварил, эм.. Точнее Сильвия… Но, не важно….

– Да, спасибо.

Он разлил кофе по чашкам – своим, любимым, с отбитой ручкой, и гостьей, которую нашёл в шкафу три года назад и так ни разу не использовал. Белая, с тонким золотым ободком, она была слишком красива для повседневной жизни. Сегодня она казалась уместной.

Кэтрин взяла чашку обеими руками, как греются в холода, и поднесла к лицу, втягивая аромат. На секунду её глаза закрылись, и Алан увидел, как усталость, которую она так старательно скрывала, проступила на её лице тонкими линиями вокруг губ и глаз.

– У вас есть собственная кухня, – сказала она, открывая глаза. – Весьма предусмотрительно.

– Я оборудовал её сам, – ответил Алан, усаживаясь напротив. – Пишу много. Иногда вдохновение успевает рассеяться, пока идёшь от главной кухни до номера.

Он говорил, а сам смотрел на неё, пытаясь понять, что именно в её лице показалось ему знакомым там, в магазине. Не красота – она была не моделью с обложек глянцевых журналов, в привычном смысле, а скорее интересной, с выраженными скулами, тонким носом, бровями, которые сходились к переносице, когда она о чём-то думала. В ней была порода, та самая, которую не купить и не сыграть. И в то же время – что-то надломленное, спрятанное глубоко, под слоями вежливости и заученных фраз.

– Вы новый постоялец? – спросил он.

– Да. Теперь я буду некоторое время здесь жить, – она оглядела комнату, и взгляд её задержался на «островке счастья», на стопках исписанной бумаги, на кофейной чашке без блюдца, на кактусе на подоконнике. – Мне кажется, это место очень спокойное. Но в то же время… интересное.

Она хотела сказать что-то ещё, Алан видел это по тому, как её пальцы сжались на чашке, но вместо этого она вдруг спросила:

– У кого мне нужно спросить о создании кухни в своём номере?

Вопрос был настолько неожиданным, что Алан не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел на неё и видел, как её щёки покрываются лёгким румянцем – она поняла, что сказала что-то не то, но отступать не собиралась.

– Увы, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Эту кухню я оборудовал сам. Администрация не слишком жалует такие вольности. Питер Брук, владелец, сказал мне тогда: «Скоро все захотят по кухне в номер, и что мне теперь, поваров разогнать?»