Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 3)

Сон пришёл не сразу. Он лежал, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей, и слушал, как где-то далеко, возможно, в подвале, гудит генератор. Этот звук стал частью его жизни, как дыхание или биение сердца. Он уже не замечал его днём, но по ночам, в тишине, гул становился громче, плотнее, и иногда Алану казалось, что он слышит в нём не просто работу машины, а что-то ещё – ритм, который не подчинялся законам физики, пульсацию, которая шла не от двигателя, а от чего-то более глубокого, скрытого в самом фундаменте отеля.

Он уснул, когда за окном начал танцевать вальс с уличными фонарями полумрак.

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Это было странное ощущение – он ещё не вернулся из сна, но уже чувствовал чужое присутствие, чужое дыхание, чужую руку на своём плече. Он открыл глаза и увидел над собой лицо Грегори.

– Алан, – тихо сказал юрист. – Ты опять упал с кровати.

Алан моргнул. Огляделся. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, лицом к стене. Рубашка выбилась из брюк, волосы слиплись на лбу. Голова гудела, и на затылке он нащупал твёрдый, болезненный бугор.

– Чёрт, – сказал он, садясь. – Опять.

– Третий раз за этот месяц, – заметил Грегори, протягивая ему руку. – Тебе стоит что-то с этим сделать. Поставить ограждение, например. Или спать на полу специально, чтобы не мучиться.

– Я подумаю об этом, когда вернусь в Нью-Йорк, – пробормотал Алан, принимая помощь. Грегори был крепче, чем казался, – он поднял Алана с пола одним рывком, даже не запыхавшись.

Наступило утро. Это было видно по свету, который падал из окна – золотистому, прозрачному, как молодое вино. Солнце только поднялось, и его лучи скользили по поверхности снега, заставляя его искриться тысячами огней. В комнате пахло кофе.

Алан втянул носом воздух. Кофе был свежемолотый, с лёгкой горчинкой и нотками корицы – так варила только Сильвия. Запах поднимался с первого этажа, просачивался сквозь щели в полу, поднимался по лестнице, растекался по коридорам, и к тому времени, когда достигал комнаты №6, становился уже не просто запахом, а обещанием нового дня.

– Сильвия уже встала, – сказал Грегори, поправляя галстук. Сегодня на нём был фиолетовый с ярко-зелёными ромбами – Алан не помнил, чтобы видел этот раньше. – Я заехал пораньше, чтобы застать тебя до завтрака. Нам нужно поговорить.

Алан кивнул, хотя голова всё ещё гудела, а мысли путались. Он прошёл в уборную – она была в конце коридора, и путь к ней был выверен до миллиметра: двадцать три шага, поворот налево, ещё двенадцать, дверь, которая всегда скрипит, если не приподнять её за ручку. Он умылся, пригладил волосы, посмотрел на себя в зеркало. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в целом он выглядел неплохо – по крайней мере, для человека, который провёл ночь на полу.

Когда он вернулся, Грегори уже сидел в кресле, разложив на столе какие-то бумаги. Очки он надел на самый кончик носа, и это придавало ему вид строгого профессора, который вот-вот начнёт лекцию. Но Алан знал, что за этой строгостью скрывается человек, способный на искреннюю заботу. Грегори был из тех, кто не говорит лишних слов, но всегда приезжает, когда нужно. Всегда звонит. Всегда помнит.

– Ты голоден? – спросил Алан, застёгивая рубашку. – Сильвия наверняка уже наготовила.

– Голоден, – признался Грегори. – Но сначала дело. Садись.

Алан сел на край кровати, чувствуя, как пружины матраса прогибаются под его весом. Грегори снял очки, протёр их платком, снова надел. Этот жест он повторял всегда, когда собирался сообщить что-то важное. Алан знал это и внутренне приготовился.

– Твоя бабушка, – начал Грегори, перебирая бумаги, – умерла двадцать шестого августа две тысячи девятого года. Ты это знаешь.

Алан кивнул.

– За полгода до смерти она попросила меня зарезервировать для неё ячейку в городском банке. Назвала её… – он заглянул в бумаги, – «Искренность зимнего поцелуя».

Алан почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Не боль, а скорее предчувствие, смутное и тревожное. Он не знал, что бабушка брала ячейку в банке. Она никогда не говорила об этом.

– Ячейку? – переспросил он. – Зачем?

– Не знаю, – признался Грегори. – Но она велела мне навестить эту ячейку ровно за месяц до того, как истечёт срок твоего пребывания здесь. То есть два дня назад.

Он замолчал, глядя на Алана поверх очков. В его глазах было что-то, чего Алан не мог прочитать: то ли сожаление, то ли растерянность.

– И что? – спросил Алан, хотя уже знал ответ.

– Ячейка была пуста, – сказал Грегори. – Совершенно пуста.

В комнате стало тихо. Алан слышал, как тикают часы на стене – они всегда тикали чуть быстрее, чем следовало, и это сводило его с ума в первые месяцы, а потом он перестал замечать. Сейчас он слышал их снова. Тик-так. Тик-так. Каждый удар отдавался в висках.

– Пуста? – повторил он. – Как пуста?

– Я тоже не поверил, – сказал Грегори. – Попросил администратора проверить записи. Он сказал, что никакая Мария Гринн ничего не клала в эту ячейку. Но ячейка ежемесячно оплачивалась на протяжении всего этого времени. Кем – неизвестно.

Алан встал. Прошёлся по комнате, чувствуя, как под ногами скрипят половицы. Он знал каждую из них. Знал, куда наступить, чтобы не шуметь, и куда – чтобы, наоборот, разбудить соседей. Сейчас он наступал не глядя, и каждая пятая половица издавала жалобный, пронзительный звук, как будто дом жаловался на его тяжесть.

– То есть, – сказал он, останавливаясь у окна, – она меня обманула? Заставила жить здесь три года ради пустой ячейки?

– Я не думаю, что она тебя обманывала, – мягко сказал Грегори. – Мария была не из тех, кто поступает бессмысленно. Если она просила меня навестить ячейку именно за месяц до окончания срока, значит, она хотела, чтобы я сообщил тебе о том, что она пуста. Это часть её замысла.

Алан повернулся к нему. Солнце светило прямо в глаза, и он прищурился.

– Какого замысла?

– Не знаю, – честно ответил Грегори. – Но я обещал ей, что прослежу за выполнением условий. И я прослежу. А ты – ты должен успокоиться и не делать поспешных выводов. Я сейчас еду в город, попробую найти ещё какую-нибудь информацию. Администратор сказал, что после смерти Марии какой-то мужчина приходил и интересовался ею. Может быть, это ключ.

– Какой мужчина?

– Он не записал имя. Но я попробую найти.

Грегори поднялся, собрал бумаги, сунул их обратно в портфель. Алан смотрел на его руки – крупные, с узловатыми пальцами, но аккуратные. Руки человека, который умеет и писать, и забивать гвозди, и держать за плечо того, кто упал с кровати посреди ночи.

– Перечитай завещание, – сказал Грегори, протягивая ему копию. – Я привёз тебе её. Может быть, ты найдёшь в нём то, что мы упустили. И, Алан… не уезжай отсюда до двадцатого февраля. Ты понял?

– Понял, – тихо сказал Алан.

Они вышли в коридор. Грегори надел куртку, застегнулся до самого подбородка, натянул шапку. Он всегда одевался так, словно собирался в экспедицию на Северный полюс, и Алан каждый раз улыбался этому, но сейчас ему было не до улыбок.

– Передавай привет родителям, – сказал он, когда Грегори уже взялся за перила. – Скоро увидимся.

– Обязательно, – ответил Грегори. – И не переживай. Мы разберёмся.

Он спустился по лестнице, и его шаги – тяжёлые, уверенные – затихли внизу. Алан постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь, потом повернулся и пошёл обратно в комнату.

В коридоре было тихо. Слишком тихо. Даже часы, которые всегда тикали в холле на первом этаже, казалось, замерли. Алан остановился у своей двери и прислушался. Ничего. Только кровь шумит в ушах, только сердце стучит где-то в горле, только где-то далеко, на самом пределе слышимости, звенит что-то тонкое, высокое, похожее на…

Колокольчик.

Алан замер. Звук был едва уловимым, как воспоминание, как звук, который ты слышал во сне и теперь не уверен, был ли он наяву. Но он был. Алан знал это. Он слышал его вчера, когда поднимался по лестнице, и сегодня, когда стоял в коридоре. Колокольчик звенел где-то на первом этаже, может быть, в подвале, может быть, за стенами, в тех пустотах, которые были проложены для лифтов Зака.

Он вошёл в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось. Он не знал, почему этот звук так действует на него. Может быть, потому что он напоминал ему что-то из детства, что-то забытое, что-то, что было связано с бабушкой. Может быть, потому что в этом звуке было что-то неправильное, что-то, что не вписывалось в привычный ритм отеля.

Он подошёл к «островку счастья», положил завещание на стол, сел в кресло. Бумаги Грегори были сложены аккуратно, скреплены скрепкой. Алан разогнул её, развернул листы и начал читать.

Завещание было написано красивым, старомодным почерком, с завитушками, с нажимом, который оставлял глубокие следы на бумаге. Мария писала так всегда – даже список продуктов у неё выглядел как стихотворение. Алан читал знакомые строки, те, что слышал три года назад, когда Грегори зачитывал их вслух в душной комнате адвокатской конторы.

«…Я многое повидала на этом свете, родные мои, но это место подарило мне душевное спокойствие и умиротворение. Там постоянно идёт снег, но, когда погода дарит солнечные дни, всё вокруг словно расцветает! А этот замечательный и весьма галантный Зак Браун, его улыбка всегда поднимала мне настроение. «Скай Ски Хостел» – это маленький зимний рай. Там никогда не бывает шумно, но всегда найдётся с кем поговорить. Я очень люблю этот отель, его тёплое помещение и уют, словно объятия матери заставляют забыть о проблемах и поверить в сказку. Я очень хочу, чтобы Алан прочувствовал это и отправился туда сразу же после моей смерти и пожил там. Я завещаю тебе, Алан Гринн, «Искренность зимнего поцелуя», но забрать его сможешь, только когда пройдут твои три года в этом отеле. Грегори присмотрит за тем, чтобы ты не скучал…»