Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 2)

Он спустился в холл. Здесь было пусто. Люстра с электрическими свечами горела тусклым, тёплым светом. В камине не было огня, но от камней всё равно исходило сухое тепло – геотермальный подогрев, который Зак Браун провёл под полом ещё в восьмидесятых. Алан задержался на секунду у колонны с фотографиями, глядя на чёрно-белые снимки гостей, которые приезжали сюда десятилетия назад. На одной из них, в самом углу, он нашёл Марию. Молодую, улыбающуюся, с платком на голове, она стояла рядом с высоким мужчиной с трубкой – Заком Брауном. Алан смотрел на её лицо и пытался понять, что она видела тогда, что чувствовала, о чём думала, глядя в объектив.

Он не нашёл ответа.

Магазин находился в десяти минутах ходьбы от отеля. Дорога туда была самой привычной, самой избитой тропой, которую Алан протоптал за три года. Он шёл медленно, потому что спешить в такую погоду было бессмысленно, и потому что холод обжигал лёгкие, если дышать слишком глубоко.

Снег скрипел под ботинками. Этот звук – сухой, хрустящий – был единственным, что нарушало тишину улицы. Мир вокруг замер. Дома, деревья, машины – всё было укрыто белым одеялом, приплюснуто, придавлено тяжестью снега. Небо висело низко, и казалось, что, если протянуть руку, можно дотронуться до облаков.

Алан думал о том, что он пишет. О системах. О нормальности. О том, что значит быть человеком в мире, где всё разложено по полочкам, где каждому приклеен ярлык, где каждый должен быть понятным, предсказуемым, удобным. Он думал о том, что сам стал частью этой системы, что его жизнь в отеле – это тоже система, с её ритуалами, привычками, повторяющимися днями. И что он, как настоящий социолог, должен был бы радоваться этому, но почему-то вместо радости чувствовал только тяжёлую, давящую пустоту.

Магазин встретил его теплом и светом. Алан снял шапку, провёл рукой по волосам, чувствуя, как они трещат от статического электричества. Взял корзину и пошёл между рядами, почти не глядя по сторонам.

Куриные полуфабрикаты. Хлеб для сэндвичей. Кофе. Молоко. Всё, как всегда. Всё как вчера. Всё как позавчера.

Он уже собирался идти к кассе, когда его взгляд упал на девушку.

Она стояла у витрины с напитками, рассматривая банки зелёного чая. В ней не было ничего примечательного – обычная девушка, каких много, которая следит за модой, но не слишком усердно. Джинсы, тёплый свитер, куртка, расстёгнутая, потому что в магазине было жарко. Лицо слабо припудрено, что подчёркивало её природную бледность. В корзине у неё лежали зелёный чай, мармелад, пара банок консервы и что-то ещё, что Алан не смог рассмотреть, потому что в этот момент она повернулась и их взгляды встретились.

Секунда. Две. Она отвела глаза первой, и Алан сделал то же самое, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Он не знал, почему этот короткий взгляд заставил его сердце биться быстрее. Может быть, потому что за три года он отвык от людей, от их лиц, от их взглядов. Может быть, потому что в её глазах было что-то знакомое, что-то, что он уже видел раньше, но не мог вспомнить, где.

Он расплатился и вышел на улицу, чувствуя, как холод обжигает лицо. Девушка осталась в магазине. Он больше не обернулся.

Дорога назад показалась короче. Алан почти бежал, хотя бежать в ботинках на толстой подошве было неудобно. В голове у него крутились мысли, обрывки фраз, которые складывались в предложения, а предложения – в абзацы. Он чувствовал, как где-то внутри, в том месте, которое он называл своим «островком», начинает разгораться огонь. Не тот яркий, который сжигает всё на своём пути, а ровный, спокойный, который даёт тепло и свет.

Девушка в супермаркете стала катализатором. Не потому, что в ней было что-то особенное. А потому, что её лицо, её взгляд, её случайное присутствие в его жизни – всё это напомнило ему о том, что мир существует. Что за пределами отеля, за пределами сугробов и снегопадов, есть люди. Живые, настоящие, со своими историями, своими тайнами, своими вопросами.

Он поднялся на второй этаж, перешагивая через знакомые скрипучие ступени, вошёл в комнату, бросил пакет с продуктами на кухонный стол и рухнул в кресло. Рука сама потянулась к ручке.

«Островок счастья» ждал.

Он писал быстро, почти не задумываясь, давая мыслям течь свободно, как воде, которая прорывает плотину. Слова ложились на бумагу неровными строчками, загибались, обрывались, снова начинали. Он писал о творчестве и любви, об утопии и системе, о нормальности, которая оказалась мифом, о страхах, которые движут людьми, о ярлыках, которые мы вешаем друг на друга, чтобы проще было жить.

«Что такое творчество? Зачем человеку творчество? Есть ли любовь в творчестве? Любовь утопична? Может ли утопия стать проектом развития общества? Всё это вопросы… Или же структуры выживания, сухо и цинично побуждающие нас к действию?»

Он писал о маньяках и праведниках, о предательстве, которое оказалось просто термином, о друзьях, которые могут быть хуже, чем мы о них думаем, и о том, что это говорит о нас самих. Он писал о хаосе, который мы так боимся, но без которого не можем жить. О мотивации, которая стала самым популярным словом в дилетантских кругах. О системе, которая управляет нами, даже когда мы думаем, что управляем собой.

«Страх, зависть, ненависть, коварство, тщеславие, жадность – вот те слагаемые нормального человека в современном обществе. Это то, что всегда будет объединять. Главное – определить, против кого бояться, кому завидовать, кого ненавидеть… Мотивирует? Неправда ли?»

Он остановился. Ручка замерла на полуслове. Мысли, которые ещё секунду назад текли свободно, вдруг застыли, превратились в лёд, который не могли растопить никакие усилия. Алан смотрел на последнюю фразу, и она казалась ему фальшивой. Натянутой. Неправильной.

Он ещё несколько минут держал ручку в руке, надеясь, что вдохновение вернётся, что он найдёт ту самую искрящуюся истину, которая делала его текст живым. Но нет. Вулкан, который извергал фразы и предложения, затих, покрывшись густым и тяжёлым дымом.

Алан отложил ручку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«На этот раз я отчаиваться не собираюсь», – подумал он, и в этой мысли было больше надежды, чем уверенности.

Он открыл глаза, посмотрел на исписанные листы, и ему показалось, что вся его работа – это всего лишь попытка неумелого творца прыгнуть выше головы. Но даже эта мысль не смогла испортить ему настроение. Он писал. Он снова писал. И это было важнее всего.

Он поднялся и побрёл на свою маленькую кухню. В голове всё ещё гуляло лёгкое возбуждение – то самое, которое всегда оставалось после хорошей работы. Он открыл пакет с продуктами, достал хлеб, куриные полуфабрикаты, кофе. Поставил чайник на плиту.

В углу комнаты стоял сундук.

Алан замер, глядя на него. Он точно помнил, что этого сундука здесь не было, когда он уходил в магазин. Не было вчера. Не было позавчера. Он появился только сейчас, за те полчаса, что Алан отсутствовал.

«Наверное, кто-то из персонала не донёс его до чулана», – подумал Алан, но мысль прозвучала неубедительно даже для него самого.

Он подошёл к сундуку, наклонился, рассматривая его. Бежевый, прямоугольный, без замков, без петель, без каких-либо признаков того, что его можно открыть. На передней стороне – надписи на непонятном языке. Верхняя часть была рассечена прорезью, которая шла по всем сторонам, и Алан подумал, что выше этой прорези должна быть крышка. Но как бы он ни старался, как бы ни тянул, крышка не поддавалась.

«Ладно, – сказал он себе. – Разберусь потом».

Он вернулся к плите, соорудил башню из купленных продуктов на столе, съел ужин, почти не чувствуя вкуса. Мысли его были далеко – в тех словах, что он написал, в тех, что ещё только предстояло написать. Он представлял, как его произведение будет стоять на полках книжных магазинов, как люди будут брать его в руки, читать, думать, спорить.

Он допил молоко, поставил чашку на стол и рухнул на кровать. Глаза закрылись сами собой. В голове всё ещё крутились обрывки фраз, но они становились всё тише, всё дальше, пока не растворились в темноте.

Сундук в углу комнаты стоял неподвижно.

И в этой неподвижности было что-то от ожидания.

ГЛАВА 2 Резкий поворот

Вдохновение покинуло его так же внезапно, как и пришло. Сначала Алан чувствовал только лёгкую пульсацию в висках – ту самую, которая всегда появлялась, когда он слишком долго сидел в одной позе, сгорбившись над бумагой. Потом к пульсации добавилась тяжесть, медленно расползающаяся от затылка к глазам, и он понял, что пора остановиться. Но остановиться было трудно. Мысли текли, обгоняя друг друга, и ему казалось, что если он сейчас оторвётся от стола, то потеряет что-то важное, что-то, что больше никогда не вернётся.

Он ошибся.

Мысли исчезли сами, растворились, как дым в открытом окне, оставив после себя только пустоту и усталость. Алан отложил ручку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В комнате пахло бумагой, чернилами и холодом, который просачивался сквозь оконные рамы несмотря на то, что батареи работали на полную мощность.

Он сидел так несколько минут, может быть, полчаса – он потерял счёт времени. Голова была тяжёлой, мысли – вязкими, и единственное, чего ему хотелось, это лечь и провалиться в сон, который не приносил снов. Он поднялся, шатаясь, добрался до кровати и рухнул на неё, даже не раздеваясь.