Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 1)
Кирилл Ковязин
Последняя воля Марии Гринн
ГЛАВА 1 Вдохновение
Штат Висконсин, Северная Америка. 2013 год, 22 января.
Голос из приёмника был слишком бодрым для такого часа.
«Сегодняшний день подарит нам спокойную, тёплую погоду. В северной части страны осадков не ожидается. Температура ночью – минус двадцать пять градусов по Цельсию, днём – минус двадцать. Спасибо за внимание. Будьте счастливы. Сорок пятая станция желает вам крепкого здоровья и не забывайте одеваться теплее!»
Алан сидел в единственном мягком кресле комнаты №6 отеля «Скай Ски Хостел» и смотрел на приёмник так, будто тот только что оскорбил его мать. Он не любил этот голос – приторно-сладкий, как дешёвый сироп, которым поливают блины в придорожных закусочных. Не любил слово «подарит» – погода не может ничего дарить, она просто есть. Не любил «минус двадцать пять» и «минус двадцать» – какая, к чёрту, разница, если за окном всё равно белое безмолвие, которое тянется до самого горизонта и, кажется, дальше, до самого края земли, где небо смыкается со снегом и уже невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.
«Эту чушь я больше не могу слушать», – подумал Алан, хотя знал, что будет слушать. Он всегда слушал. Приёмник был единственным голосом из мира, который остался там, за сугробами, за лесами, за сотнями миль замёрзших дорог. Иногда ему казалось, что если выключить приёмник, то внешний мир перестанет существовать вовсе – растворится, как утренний туман, оставив только отель, снег и его самого, сидящего в кресле с чашкой давно остывшего кофе.
Он переключил канал.
«– Желаете новые волосы?! Длинные и густые, даже в такую суровую погоду…»
Щелчок.
«– Новая зубная паста поможет избавиться от трещин на эмали зубов, даже при минус сорока градусах! Не жди!»
Щелчок.
«– Позвони прямо сейчас, и ты получишь нашу замечательную пуховую куртку…»
Алан резко нажал на кнопку, и голос оборвался. В комнате стало тихо. Тишина здесь была особенной – не пустой, а наполненной. Она имела плотность, текстуру. В ней слышалось, как где-то глубоко под полом гудит генератор, как ветер облизывает стены снаружи, как снежинки ударяются о стекло и тают, превращаясь в капли, которые медленно ползут вниз, оставляя за собой мутные дорожки. Алан знал эти звуки. Он слышал их каждый день вот уже три года. Они стали его музыкой, его радио, его голосами из того мира, который он теперь называл домом.
Он откинулся на спинку кресла. Кожа под ним была старая, потрескавшаяся, но мягкая – она запомнила форму его тела, облегала его, как перчатка. Справа, на расстоянии вытянутой руки, стоял письменный стол.
«Островок счастья» – так Алан называл его про себя, и это имя прилипло к столу так крепко, что он уже почти забыл, как называл его раньше. Стол был лишён каких-либо плотницких изысков: простая столешница из светлого дуба, две тумбы по бокам, выдвижной ящик посередине. Никакой резьбы, никаких инкрустаций, никаких попыток быть красивее, чем он есть. Именно это Алан в нём и ценил. Стол не притворялся. Он был честным, прямым, надёжным. Единственным, кто за три года ни разу его не подвёл.
На столе лежали мятые листы – десятки, сотни листов, исписанных мелким, нервным почерком. Алан перечитывал их иногда по ночам, когда не мог уснуть, и каждый раз находил в них что-то новое. Мысль, которая сегодня казалась гениальной, завтра рассыпалась в прах. Идея, вчера казавшаяся бессмысленной, сегодня открывалась с неожиданной стороны. Он писал о системах. О том, как люди выстраивают их, чтобы защититься от хаоса, и как хаос всё равно прорывается сквозь любые барьеры. О том, что человек – это не продукт, как уверяют учебники социологии, а штучный товар, единственный в своём роде, неповторимый, незаменимый. И о том, что эти красивые слова разбиваются о реальность, как волны о скалы, стоит только выйти на улицу и посмотреть, как люди проходят мимо друг друга, не поднимая глаз.
Иногда ему казалось, что он пишет книгу. Иногда – что он пишет письмо самому себе. Иногда – что он просто чернит бумагу, чтобы не сойти с ума от тишины.
За окном было бело. Бело и плоско. Снег шёл уже третьи сутки, и, казалось, весь мир превратился в один огромный сугроб, в котором отель был единственным тёплым пятнышком. Алан смотрел на облака – тяжёлые, свинцовые, наполненные тоннами снега, которые всё никак не могли высыпаться до конца. Они висели над землёй, как потолок, как крышка, как последняя граница между ним и всем остальным.
Он чувствовал, как где-то в глубине, под рёбрами, начинает зарождаться тоска. Не та острая, которая сжимает горло и выжимает слёзы, а тягучая, вязкая, которая растекается по телу, как холодный сироп, и заставляет всё внутри замереть. Он знал это чувство. Оно приходило всегда, когда он слишком долго сидел без дела, когда мысли начинали ходить по кругу, когда ответы, которые он искал, ускользали, как рыбы в мутной воде.
«Нельзя так», – сказал он себе. – «Нельзя превращаться в мягкую безынициативную губку».
Губку в квадратных штанах. Он усмехнулся от собственной мысли. Эту картинку – мужчину в квадратных штанах, сидящего в кресле и медленно впитывающего в себя тишину, – он видел по телевизору, в одном из тех мультфильмов, которые крутили по вечерам, когда уже ничего лучше не оставалось. Тогда это казалось глупой шуткой. Теперь – почти пророчеством.
Он поднялся. Кресло скрипнуло, выпуская его из своих объятий.
Импровизированная кухня в углу комнаты была его второй гордостью после письменного стола. Маленькая холодильная камера, двухкомфорочная электроплита, раковина, которая вечно засорялась, и несколько полок с посудой. Алан оборудовал её сам, на свои деньги, и даже получил за это нагоняй от Питера Брука, владельца отеля.
«Скоро все захотят по кухне в номер, – говорил тогда Питер, нервно теребя галстук. – Что мне теперь, поваров разогнать?»
Алан не спорил. Он вообще редко спорил с Питером. Это был нервный, обидчивый молодой человек, который появлялся в отеле раз в месяц, чтобы проверить, всё ли на месте, и снова исчезал, оставляя после себя запах дешёвого одеколона и беспокойство. Сейчас Питера не было, и Алан был этому рад.
Он открыл холодильник. Пустота ударила в лицо холодом и запахом застоявшегося воздуха. Алан заглянул внутрь, надеясь, что чудо всё-таки случилось и вчерашний кусок ветчины каким-то образом воскрес из мёртвых, но нет. На полке лежала только пачка масла, начатая ещё в прошлом году, и два яйца, которые, наверное, уже помнили прошлую зиму.
«Ветчина превратилась в древний артефакт», – подумал Алан, вспоминая, как три недели назад уронил её останки под плиту, не в силах выбросить их в мусорное ведро. Он тогда поклялся, что больше никогда не будет питаться одними сухофруктами, но клятвы, как известно, имеют свойство забываться.
Он закрыл холодильник, постоял секунду, глядя на свою жалкую кладовую, и понял, что выхода нет. Нужно идти в магазин.
Одевался он медленно, с той тщательностью, которая в этом климате была не роскошью, а необходимостью. Термобельё, шерстяной свитер, тёплая куртка с капюшоном, ботинки на толстой подошве, которые не скользили на льду. Шарф, который связала ему мать, – слишком длинный, неудобный, но он всё равно носил его, потому что это был единственный кусочек дома, который он взял с собой. Перчатки. Шапка, над которой Грегори однажды пошутил, что она делает Алана похожим на эскимоса.
Он остановился перед маленьким зеркалом на дверце шкафа и посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него смотрел человек, которого он не сразу узнал. За три года его лицо изменилось. Не сильно, но заметно. Скулы стали острее, кожа бледнее, под глазами залегла тень, которая не проходила, сколько бы он ни спал. Взгляд стал глубже, тяжелее. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на вещи слишком пристально, слишком долго, как будто пытается разглядеть в них что-то, что ускользает от обычного взгляда.
«Это работа», – говорил он себе. – «Это просто работа».
Он думал о своей работе – о том, что он пишет, о том, что ищет, о том, зачем он здесь, в этом снежном плену, в этом добровольном изгнании. Детский вопрос «Кто я?» никогда его не волновал. Он всегда знал, кто он. Его волновал другой вопрос, более сложный, более мучительный: «Кто мы?»
И в этом вопросе была вся его жизнь. Жизнь социолога и писателя.
Он вышел в коридор. Половицы скрипнули под ногами – вторая, седьмая, двенадцатая. Он знал их все наизусть. Коридор тянулся в обе стороны, тускло освещённый бра на стенах. В воздухе пахло воском для полировки и, как всегда, кофе – этот запах проникал сюда из кухни на первом этаже, поднимался по лестнице, растекался по коридорам и оставался здесь навсегда, как память о завтраках, обедах и ужинах, которые съели до него.
Спускаясь по лестнице, Алан машинально наступил на доску, которая пружинила сильнее других. Та самая, которой заменили пролом после того, как в 1992 году Энтони Хаммер провалился под собственной тяжестью. История эта была местной легендой – о ней рассказывали все, от Сильвии до Питера Шарка, и каждый раз с новыми подробностями. Алан любил эту историю. В ней было что-то уютное, домашнее, как старая сказка, которую рассказывают перед сном.