Кирилл Казачинский – Остаться (с) человеком (страница 3)

Был у Ставра ГодИновича такой печальный опыт. Вырос он в детском доме, где и получил от заведующего, увлечённого русскими мифами и былинами, такое редкое, запоминающееся сочетание имени – отчества. От ребят же, взраставших вместе с ним в приюте, прибрёл тот самый свёрнутый немного на бок нос. Его правая ноздря постоянно сопливилась. И ещё в путяге Водоползов получил прозвище «Наш сопливый гений», потому что имя Ставр шло ему, как породистой корове седло арабского жеребца.

И вот незадача – получи парень имя Сергей или там Дмитрий, возможно, потекла бы его жизнь другим, упорядоченным порядком. А, может, и был бы он для знакомых Митенькой или Серёженькой – это уж никому неведомо. А вот фамилию ГодИнович заработал прямо по месту своего обнаружения. Нашли его на берегу Финского залива, ещё не говорящим, но вполне бодро ползающим по мокрому песочку. Бросила малыша какая-то извергиня в женском обличии. Ушла, не оставив после себя ни следа, ни записочки малой с именем.

Детский же дом, свято выполняющие завет товарища Макаренко «Ребёнка ударить можно, унизить нельзя», выковал из пацана то создание, которое теперь все и наблюдали. Ставр, осчастливив родных покупкой недорогой дачи, маниакально копошился на грядках, добиваясь невиданных урожаев всякого фрукта – овоща для напитывания близких полезными витаминами. Кстати, высказывание «Lilia: «Редиска вы!» – очень точно описывало не только характер соседа, но и его любимую сельскохозяйственную культуру, терпеливо взращиваемую на грядке своего восьмисоточного хозяйства.

«Своего» в широком смысле этого слова, потому что записал он купленную дачу на сына, появляющегося на участке чуть чаще, чем «никогда». А значит, предоставлявшем бате широчайшие возможности для самовыражения в огородничестве и садоводстве. Руки и голова у Годиновича были золотыми. Иной не сумел бы запущенные просторы и гниловатый дом превратить в ухоженное, роскошное хозяйство. Ставр же смог, не отвлекаясь на перекуры, сотворить подобное за пару лет. Все соседи могли наблюдать ровненькие ряды грядок и теплицы, крепко стоявшие в строю. Правильно обрезанные яблоньки, аккуратно окрашенные известью до уровня, недоступного залётными лесными зайцами…. И всё это венчала сначала одинокая облупленная «халупа», а затем дом, стараниями хозяина превращённый в некое подобие «карамельной» конфеты. Кстати, одиноким домик был недолго, ему в пару была построена баня на несколько посадочных мест, с дровяным бойлером, местом для релаксации и бильярдом, притащенным из города и заботливо окрашенным в чёрно-лаковый цвет.

Любил Ставр париться, и особенно привозить внучков на лето, для обучения наукам строительства, ухаживания за огородом и жизни в целом. Во внуках, надо сказать, он души не чаял, будучи, наверное, одним из самых добрых дедов на свете (не считая, конечно, товарища Ульянова – Ленина, переплюнуть которого не удалось никому из современников). Вот такой разноплановый человек и бросил в общий чат то самое незабываемое сообщение о жертвоприношениях, и в знойный воскресный день взбудоражил соседей странными обвинениями в адрес Сергея.

***

Сергей Сергеевич Беспокойников, из-за которого и поднялся весь сыр-бор в «царстве» «Дружба – 3», являлся внуком Дормидонта и сыном дочери Евлампиевича – Арозы Дормидонтовны. Сергей оправдывал свою фамилию на сто процентов. Это был крепкий, спортивный парень (весь в отца – Серёжку Беспокойникова, чьё «шило в заднице» вошло в поговорку в семье Веприняков). Такой непоседливый достался Дормидонту зять, что периодически хотелось нажать на кнопку «выкл» (если бы таковая у него имелась), чтобы замер человек хоть на несколько минут, а окружающие в это время могли немного перевести дух. Однако, несмотря на свою неуемность, Сергей Георгиевич Беспокойников был мужчиной крайне жизнерадостным, удачливым и надежным, за которым подчинённые были готовы идти хоть в огонь, хоть в воду. И что характерно, медные трубы, перманентно гудевшие при успехах зятя, не застилали ему ту область зрения, что отвечает за объективное видение ситуации. А ещё обладал Беспокойников быстрым умом и предпринимательской хваткой.

И подчинённые любили открытость руководителя, его прямолинейную честность. Любили его немудрящие шутки, не сильно отягощённые высокими материями. Кстати, и юмор, который так нравился коллегам, да и сам коллектив множества цементных заводов, разбросанных вокруг Ленинграда, а потом уже и Санкт – Петербурга, приносили семье Беспокойниковых – Веприняков неплохие доходы. Организованные усилиями Георгиевича предприятия позволяли не только жить, не опасаясь за благополучие семьи, даже в непростой, штормивший всех период 90-е, но и пристроить сынульку Серёженьку к семейному делу. Работал мальчик под незаметным, но неусыпным доглядом отца, и это вполне устраивало родителей.

Сам же парень, переняв некоторую часть отцовского домотканно-деревенского подхода к жизни и работе, одновременно хватанул в наследство и дедовский бесшабашный оптимизм, а еще Дормидонтовскую чудинку. В общем-то именно эта чудинка и привела к появлению пасквильного поста Ставра Водоползова в то злосчастное воскресенье.

Никому, кроме деда, Серёжа не открывал того, что изредка в его голове звучал колокольчиком звонкий девичий голос. Да и деду бы не открылся, если бы тот однажды, разомлев от чая с «малинишным» вареньем, сам не сообщил «по секрету» такую же особенность своей седовато-лысой головы. Так и жили, дед и внук, переглядываясь и посмеиваясь над голоском, слышимым ими при посещении дачи на бывших болотах Синявинских. Причём, если бы они хотя бы раз обменялись словами, которые звучали в их головах, то, думаю, лица бы их перекосило от изумления. Поняли бы, что слышат они одну и ту же девочку, которая говорит им одно и то же.

Самое интересное в воспитании младшего Сергея привнесли отношения дочерей Дормидонта и Казимира. Непонятно, как это произошло, но все сходились во мнении, что после рождения девчонок поменяли семьями. Ибо была Зоя Каземировна невысокой блондинистой хохотушкой, а Ароза Дормидонтовна молчаливо – задумчивой, могуче – спокойной богатыршей, переплюнувшей отца в росте на пару ладоней уже к семнадцатому своему дню рождения. Гордился Дормидонт Евлампиевич своей наследницей, уродившейся, как говорится, «ни в мать, ни в отца, а в заезжа молодца». Подкалывал Пржбыльского, говоря, что если бы не разные годы появления малышек на свет, провёл бы серьезное расследование в роддоме номер один, по поводу подмены младенцев. Казимир в ответ стандартно гудел, о мелочности друга, ухмыляясь в поседевшие усы. Была у него с растительностью на голове такая особенность: при темно-каштановых кудрях имел он усы абсолютно невообразимые, яркие, рыже – бело- черные, трёхцветные прямо надо сказать усы, которых стеснялся и довольно долго брил. Поступал Казимир так десятилетиями, только годам к пятидесяти смирился, и заколосились усы невообразимым «кандибобером», демонстрируя польскую (что было ясно из фамилии) принадлежность своего владельца. Густые, спускавшиеся по подбородку двумя узкими полосками, внизу они лохматились, развевались на ветру, придавая лицу разом не только польские, но и почему-то казацкие черты. Правда, в то время как лесник решился на изменение внешности, усы из ярко – рыжих потихоньку превратились седо-рыжие, а потом и просто седые, но это не портило Пржбыльского. Настоящего мужчину седина не портит, скорее украшает, подчёркивая мудрость. Правда, иногда старость приходит без мудрости (как в случае со Ставром Годиновичем), но ни к Дормидонту, ни к Казимиру это не относилось. Пржбыльский, сызмальства привыкший бродить по лесам, до последних дней сохранял молчаливую силу духа, тела и плавную величавость движений, так присущую лесникам и охотникам. А подвижный Дормидонт больше брал своей природной ртутной живостью.

Кстати, место, откуда начиналось то самое садоводство «Дружба – 3», отыскал именно Казимир. По каким-то своим внутренним отметкам нашёл ту самую поляну, где в начале осени проклятого сорок первого года зародилась их с Дормидонтом лютая, мужская дружба. Как уж смог Евлампиевич добиться разрешения построить на этой территории пару домов в тяжкие послевоенные годы, тайна, покрытая мраком. Но факт остаётся фактом – это произошло.

Как утверждала народная молва, Веприняк дошёл чуть не до самого товарища Иосифа Виссарионовича, который, усмехнувшись в усы, положил на лист прошения красную карандашную надпись «Быть по сему. Выделить участки. Сталин».

Так ли это было, или как-то иначе – вызнать теперь невозможно. Но первыми домами, появившимися в этих краях, стали два: добротный, бревенчатый, непромерзающий в самые лютые зимы сруб Казимира и воздушно – легкий, летний – Дормидонта. Так и жили друзья на опушке леса, рядышком с говорливо бьющим родничком, Пржбыльский – круглогодично, Веприняк – приезжая только летом. И достаточное количество лет стояло в будущем СНТ только два строения. Казимир Янович, как и до войны, служил здесь зимой и летом лесником, а воздушно-шарообразный Евлампиевич, приносился подобно доброй няне Мэри Поппинс с тёплыми весенними ветрами и, оттрубив жаркий сезон, утекал с дачи с первыми осенними дождями.