Кирилл Казачинский – Остаться (с) человеком (страница 2)
Nezabudka
Lelik
Lelik
MirTrudMay
Lilia
Hippy
Lilia
Gomez
Nezabudka
Gomez
Gomez
Nezabudka
Nezabudka
Chelovek
Chelovek
Chelovek
Chelovek
Тут появилась и третья заметка Виктора «для себя»…
Sysadmin (на листочке)
Lilia
Lilia
Виктор выпал в пароксизме хохота и невольно его руки напписали:
Sysadmin (на листочке)
Нелишне упомянуть, что Зоя Каземировна Лилейникова (в девичестве Пржбыльская – та, что в чате выступала под псевдонимом «Lilia») была редкостно раздосадована нападением в переписке садовода «MirTrudMay» на соседского мальчишку, Сергея Ивановича Беспокойникова – Веприняка. Ну как мальчишку – было ему за сорок – ближе к полтиннику, но рос он в своё время прямо у нашей героини на глазах и практически на руках. Поблескивая из-под чёлки светлого каре стёклами очков, женщина, не раздумывая, пришла на помощь парню.
А причиной их давнего знакомства стало то, что очень уж дружили Казимир Янович Пржбыльский и Дормидонт Евлампиевич Веприняк (соответственно отец Зои и дед Серёжи). Причём дружили крепко, по-мужски, несмотря на разницу в возрасте. Что связывало молчаливого, могучего Казимира, величаво несущего свое спортивное тело, и юркого, невысокого, смешливого Дормидонта, готового рассыпаться смехом, спеть, сплясать и превратить в шутку любое, даже неприятное событие – не знал никто. Однако все были в курсе, что встретились они ещё в начале Великой Отечественной. При этом – почему, как произошло знакомство – родным было неведомо. Из Казимира слова было не вытащить, а Дормидонт, из которого фразы сыпались ежесекундно, от этой темы всегда уходил… Светлый был человек, но с чудинкой. Бывало, замрёт внезапно на месте, как будто прислушивается к чему-то, помолчит, засуровеет лицом и, прервав разговор на полуслове, понуро уйдёт домой… Это, конечно, не переводило круглолицего дядьку, фигура которого напоминала композицию из сочленённых шариков, в разряд совсем уж чудаков, но настораживало какой-то странной непоследовательностью.
А вот заводилой среди двух приятелей был именно старший из пары – Веприняк. Было это ему и по чину, и по характеру, ибо войну Дормидонт встретил фотокорреспондентом редакции газеты Ленинградской армии народного ополчения «На защиту Ленинграда», что выходила в свет недолго, но след оставила правильный, хороший.
Потом, в послевоенной жизни, эта работа в редакции не раз помогала Евлампиевичу в делах. Ибо сложно отказать человеку, стоявшему у истоков того самого «Народного ополчения». А значит, открытие двери в Смольный или в какую другую структуру не составляло для Дормидонта особого труда. Теоретически, мог бы их ногой открывать, если бы не врождённая интеллигентность и чувство такта, впрочем, моментально слетавшие со смешливого «шарика», в случае малейшего проявления несправедливости.
Веприняк воспринимал фотоаппарат, как часть себя, и расставался с ним разве что в бане. В остальное время зорким глазом и объективом вылавливая малейшие нюансы происходящего. Перенося на снимок, казалось бы, всё: будь то лёгкое движение травы, туман, ветерок, а если надо, и другие нюансы, как он сам говорил, «карамболи». Именно за эту чудесную особенность, Дормидонт и был прикомандирован в редакцию.
Зоя Казимировна очень любила старую, ещё военную фотографию, сделанную Евлампиевичем и запечатлевшую отца в самом начале блокады где – то в здешних местах. Стоит на снимке папа на фоне могучего, раскидистого дерева и застенчиво, исподлобья на неё, дочку, смотрит. А ещё сияет той самой, редкой улыбкой, которой Зоя удостоилась в жизни раз пять или семь. За эту улыбку и полюбила здоровенного, нелюдимого бойца мать женщины – Екатерина Ильинична, выхаживавшая его после страшного ранения в военном госпитале. Раны, нанесенной пулей, их и познакомили и чудесным образом толкнули медсестричку Катю и «Казика» (как ласково называла за глаза отца мать) в объятия друг друга.
Любовь отвела от родителей Смерть, поджидавшую людей, оставшихся в блокадном городе, на каждом углу, караулившую на позициях того самого народного ополчения, в госпитале, да и на звенящих от морозов 1942-го заснеженных улицах. Смерть, привыкшую брать своё грубо и жёстко – не оставляя свидетелей собственного появления в живых. Но тут – у неё не вышло. Шиш с маслом показал здоровенный парень костлявой, хоть и ходила она за ним по пятам. Но не удалось старухе отнять еле теплившийся при поступлении в госпиталь «огонёк» и заглушить слабенький пульс.
Когда свежезаштопанного Пржбыльского, едва живого после громадной потери крови, привезли в госпиталь, глянул Казимир на медсестричку Катю добрыми светло – голубыми глазами (в этот момент девушка ставила ему капельницу), улыбнулся и, взяв в свою громадную лапищу тоненькую ладошку, потерял сознание на долгие две недели. Разжать ту руку не смогли всемером… Пришлось сестре милосердия находиться безотрывно у койки весь период восстановления, пока крупное тело (часто покрывающееся крупными каплями пота и скрежещущее зубами) боролось со смертью. Неудобно, конечно, было. Было решено отгородить от посторонних глаз внезапных неразлучников, прозванных «Ромео и Джульеттой», тонкой полотняной занавеской.
Ела Катя, что приносили, спала эти медленно тянущиеся дни, сидя, и прямо страшно сказать, каких неудобств натерпелась. Но выдержала, увидела на лице светловолосого парня, прибывавшего без сознания, вторую и ещё несколько солнечных улыбок. А Казимир, уходя в беспамятство, запомнил тонкий силуэт и профиль. А очнувшись, так до конца жизни и не поверил, что хрупкая девушка провела у его изголовья долгие четырнадцать дней, удерживаемая его сведённой в пароксизме боли рукой. Правда, вынырнув из беспамятства и узрев тот самый силуэт, прохрипел:
– Выходи за меня.
Вернее ему показалось, что голос его заполнил всё отгороженное пространство, а на самом деле – подсохшие связки и пересохшие губы смогли еле слышно издать странный звук, немножко напоминавший шипение змеи и, одновременно, закипание в чайнике воды. Отпущенная же на свободу Катя, мгновенно взяв с тумбочки поильничек с кипячёной водой, аккуратно смочила солдатику губы и истосковавшееся по влаге горло. Первый неудобный глоток, а вернее глоточек, дался воину с таким трудом, что чуть не бросил его обратно в колодец беспамятства. Распухший, и, казалось, заполнивший весь рот, язык, оросившийся такой вкусной, прохладной, кипячёной до металлического привкуса, водой смог совершить первое движение. После второго глотка, чуть отстранившись от носика поильника Казимир, не своим, царапающим небеса голосом, повторил:
– Выходи за меня!
Катя вздрогнула от неожиданности и, пролив пару капель на покрывшую за две недели лицо парня щетину, непонимающе на него уставилась.
– Что?
– Выходи за меня замуж, – уже более чётко и членораздельно, просипел владелец руки – капкана.
Его сосредоточенно – хмурое лицо вдруг озарилось изнутри такой светлой, детско–непосредственной, захватывающей дух улыбкой, что, удивившись этим переменам, медсестричка мелко прыснула в кулачок и ответила:
– Ты лежи, сил набирайся, жених!
Не дослушав фразу до конца, Казимир снова потерял сознание….
***
Прятавшийся в чате под псевдонимом «MirTrudMay» товарищ Водоползов был настоящим рабоче – крестьянским аристократом. Как говорится, от головы до пят. На самом деле – это не унизительно быть крепким и заботливым собственником, работягой в каком-то поколении, приемником и продолжателем славных дел трудовой династии. У нас любой труд в почёте, но этого товарища немножко подводила склочность и неуживчивость с людьми, не входящими в «ближний круг». Честно говоря, был Ставр Водоползов человеком так себе. Нет, для родных он расшибался в лепёшку, обеспечивал всем тем, что только удавалось достать, и родственники не испытывали проблем. А для всех остальных являлся гадом редкостным, но заботливо это скрывающим, ибо с самой ранней юности уяснил – будешь пакость открыто – могут и нос набок свернуть.