Кирилл Хныжов – Код возрождения (страница 8)

Светлана на мгновение замерла, ее ложка остановилась на полпути ко рту. Она посмотрела на него, и в ее глазах что-то промелькнуло — не гнев, а нечто более сложное, огражденное стеной молчания.

— Можно сказать и так, — наконец ответила она, отведя взгляд.

— Подарок? — не унимался Павел, почувствовав слабину. — От кого-то особенного?

Он ожидал услышать что-то вроде «не твое дело» или получить ледяной взгляд. Но вместо этого Светлана отложила ложку и внимательно посмотрела на него, будто оценивая, стоит ли тратить слова.

— Это был День Рождения. Мне исполнялось семь лет, — ее голос был тихим и ровным, лишенным эмоций, будто она читала доклад. — Отец ушел в Пустошь за неделю до этого. С разведгруппой. Они не вернулись. Мама... она пыталась сделать этот день хоть чуточку светлым. Подарила мне этот платок. Сказала, что он волшебный. Что пока он со мной, со мной ничего не случится.

Она сделала паузу, ее пальцы легонько коснулись шелка.

— В тот же день начался Большой Штурм. Бандиты, роботы... все смешалось. Наш сектор обороны прорвали. Мама... она закрыла меня собой в подвале. От осколка. — Светлана на секунду зажмурилась, будто перед глазами всё ещё стояла пыль, а в ушах зазвенело. — Платок... он был единственной вещью, которую я успела схватить, когда нас эвакуировали. Больше у меня ничего не осталось.

Она снова взяла ложку и продолжила есть, как будто только что рассказала о погоде. Павел сидел, онемев. Все его легкомысленные флиртовые намерения разбились о простой и страшный рассказ. Он смотрел на этот яркий, детский рисунок и видел за ним не талисман на удачу, а единственный якорь, связывающий эту холодную, несгибаемую женщину с миром, которого больше не существовало.

— Света... я... прости, — пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом.

— Не за что, — она допила свой чай и поднялась. — Платок — это напоминание. Не о прошлом. А о том, почему я здесь. Чтобы больше никто не терял свои «платки». Понял, Волков?

Она посмотрела на него, и в ее взгляде не было ни упрека, ни приглашения. Была лишь простая, суровая правда.

— Понял, — тихо ответил Павел.

— Удачи на завтрашних тренировках. Сержант Ливнёв не любит, когда опаздывают ни только на посты.

Она развернулась и ушла, оставив его наедине с остывающим супом и внезапно обрушившимся на него осознанием. Он думал, что несет наказание за проспанную смену. А она несла на себе груз, по сравнению с которым его провинность казалась детской шалостью. Его взгляд упал на его собственную, еще чистую, почти новую униформу. И впервые он задумался не о том, как в ней выглядеть, а о той цене, которую платили другие, чтобы он мог ее носить.

Конец Главы 9.

Глава 10. Искусственный закат

Глубокий вечер в «Акватории» был не временем суток, а административным понятием, тщательно соблюдаемым ритуалом. За несколько часов до условной «полуночи» по внутреннему хронометру убежища, главный инженер Громов отдавал распоряжение на Постепенное Затухание.

Сначала, едва заметно для глаза, начали менять спектр мощные светодиодные панели, имитирующие дневной свет, смонтированные на самом своде главной каверны. Яркий, холодно-белый, призванный бодрить и концентрировать внимание, начал уступать место теплому, золотистому свечению, словно от лучей заходящего солнца. Этот «искусственный закат» длился почти час, точно следуя заложенной в управляющий чип программе, которую когда-то написал ещё Лев. Этот закат призван, мягко подготовить психику обитателей подземелья к предстоящему отдыху, и он прекрасно с этим справлялся. Тени становились длиннее и мягче, сглаживая острые углы металлических конструкций и придавая жилым модулям уютный, почти домашний вид.

Лев, стоя у своего окна-иллюминатора с видом на Агору, наблюдал за этим преображением. Он видел, как люди начинали двигаться медленнее, замолкали громкие разговоры, смех сменялся негромкими приглушенными беседами. Похожий ритуал он наблюдал когда-то в детстве, глядя из окна на улицы настоящего города. Здесь это было еще важнее. Здесь это была не просто смена дня и ночи, а акт сопротивления тьме, как внешней, так и внутренней.

В это время по всем секторам проходила плановая смена караула. На посты, в орудийные гнезда и на вышку «Надежда» заступала ночная вахта — самая опытная и хладнокровная. Днем можно было ошибиться. Ночью, даже искусственной, ошибки не прощались. Лев видел, как группа бойцов во главе с сержантом Ливнёвым, четко печатая шаг, проследовала к главному шлюзу. Среди них был и Павел Волков. Его лицо в свете «заката» казалось сосредоточенным, без тени утренней бравады. Урок, преподанный Светланой и Ливнёвым, пошел впрок.

Сама Светлана, закончив свой наряд, стояла на балконе своего жилого яруса. Она смотрела, как далеко внизу, у ручья, гасят последние рабочие фонари. Ее пальцы рассеяно касались шелкового платка на шее. Вечерняя прохлада, пусть и созданная кондиционерами, приносила облегчение после душного дня. Ее пост был теперь занят другим снайпером, и эта мысль, обычно вызывавшая у нее чувство незаконченности, сегодня приносила странное умиротворение. Она выполнила свою работу. И не одну.

В лаборатории Елисея все еще горел свет, но теперь это была лишь одна лампа над столом, заваленным компонентами роботов. Ученый, несмотря на всю свою одержимость, был продуктом системы. Он аккуратно разложил микросхемы по коробкам и контейнерам, готовя их к завтрашней передаче Громову. Его движения были медленными, уставшими. Даже его неугомонный ум нуждался в перезагрузке, которую мог дать только сон.

В пивоварне задвигали заслонки на котлах. Последние посетители допивали свои кружки, и владелец заведения, пожилой мужчина по прозвищу Бровастый, начинал обход столов с деревянной миской для сбора пустых порционных стаканчиков. Вечерний гул сменялся редкими, приглушенными голосами и звоном посуды при уборке.

И наконец, наступал самый главный момент. Голос дежурного по убежищу, усиленный динамиками, спокойно и размеренно объявлял:

— «Акватория», отбой. Отбой на всех секторах. Ночной режим. Спокойной ночи.

Свет на своде плавно, в течение пятнадцати минут, угасал полностью, оставляя лишь тусклое аварийное освещение вдоль основных проходов и у критических точек. Огромное пространство погружалось в полумрак, наполненный мерцанием индикаторов на приборах и ровным, убаюкивающим гулом жизнеобеспечения.

Тишина, обрушивавшаяся на «Акваторию», была особого рода. Она не была мертвой, как тишина Пустоши. Она была живой, дышащей. Это было тихое биение сердца целого мира, спрятанного под землей. В этом полумраке стирались тревоги дня, отступали страхи перед незримой сетью «Демиурга». Оставалось лишь простое, фундаментальное право на отдых.

Лев, наконец, оторвался от окна и потушил свет в своем кабинете. Он вышел в коридор и медленно пошел к своим покоям. Мир засыпал, чтобы набраться сил для нового дня. А новый день, он знал, принесет новые вызовы. Но пока что «Акватория» спала. И это был величайший признак того, что они все еще живы.

Конец Главы 10.

Глава 11. Три головы и одна частота

Утро в «Акватории» началось с привычного гула, но для Громова оно началось с неожиданности. Подойдя к двери своего цеха — царства порядка, машинного масла и симметрично разложенного инструмента — он услышал оттуда возню и бормотание. Нахмурившись, он распахнул дверь.

Картина, представшая его глазам, заставила его на мгновение остолбенеть. В центре безупречно чистого пола стояло несколько коробок, а рядом, на коленях, возился Елисей. Ученый, красный от натуги, аккуратно расставлял по столам контейнеры с микросхемами, блоками памяти и прочими «внутренностями» роботов, предварительно застелив стол чистой протирочной ветошью.

— Елисей? — недоверчиво произнес Громов. — Это... что ты делаешь в семь утра в моем цеху?

Елисей вздрогнул и поднялся, потирая поясницу.

— А, Виктор! Доброе утро! Выполняю договоренность. — Он с гордостью обвел рукой разложенные компоненты. — Все систематизировано, готово к совместному техосмотру. Не хотел терять ни минуты.

Громов медленно вошел, окидывая взглядом хозяйство. В его душе боролись раздражение от вторжения в святая святых и... странная, смутная благодарность. Он привык, что Елисей живет в своем хаосе и о договоренностях забывает через пять минут.

— Спасибо, — наконец выдавил он, подходя к столу и беря в руки один из процессорных блоков. — Аккуратно разложил. А порядок я ценю.

В этот момент дверь в цех с силой распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Марк. Его лицо было раскрасневшимся, но не от бега, а от возмущения. Его технологический жилет был надет наспех, и несколько проводов беспомощно болтались сзади.

— Елисей Петрович! — выпалил он, обращаясь к ученому. — Я только что узнал! Вы вчера... вы вчера полностью декодировали протокол связи?! Без меня? Я же ваш основной ассистент по всему, что связано с софтом! Я мог бы помочь с оптимизацией алгоритмов, с...

Он замолк, заметив наконец Громова и осознав атмосферу в цеху.

Громов медленно положил блок на стол и обернулся к молодому инженеру. Вчерашний разговор с Елисеем был еще свеж в его памяти. Он видел в Марке собственное отражение — ущемленную профессиональную гордость, обиду отстраненности.