Кирилл Хныжов – Хартвик и наследие (страница 2)
Чем заняться? Читать что-то серьезное — ум отказывался цепляться за строки. Играть на пианино? — пальцы были неспокойны. Рукоделие? — ей сейчас недоставало собранности.
Её взгляд упал на пачку старых газет «The Times», аккуратно перевязанную бечёвкой. Она всегда оставляла их, чтобы позже использовать их для упаковки хрупких предметов. Рутинное, почти медитативное действие — вот что нужно, чтобы успокоить нервы.
При свете керосиновой лампы она развязала пачку и принялась листать пожелтевшие страницы, её взгляд скользил по колонкам объявлений, сводкам погоды, политическим заметкам, не цепляясь за смысл. Пока её пальцы не остановились на номере за прошлый месяц. В разделе светской хроники, в заметке о благотворительном аукционе, её взгляд поймал знакомое словосочетание.
Сердце Элоизы пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Воздух вырвался из лёгких коротким, резким выдохом.
Не поэтичная метафора о влиянии лунного света, а название. Реальное. Осязаемое.
Она, почти не дыша, бросилась назад, к столу, где лежало письмо В.Кроу. Теперь она читала его не как цельный текст, а выхватывая отдельные слова. И то, что раньше было лишь странностью, теперь предстало в жуткой, кристальной ясности.
Она провела пальцем под словами, одно за другим, шепча их вслух, как заклинание:
«...не... доверить... обществу... серебра... луны...»
И тут она увидела это. Раньше её мозг отказывался замечать разницу, списывая её на волнение или небрежность писца. Но сейчас это было очевидно. Слова «
Она выстроила их в цепь, и у неё перехватило дыхание. Послание, спрятанное внутри послания, заговорило:
Вот оно. Источник той ядовитой фамильярности. Это «ты» не было личным обращением. Оно было частью кода. Но от этого не становилось менее угрожающим. Напротив, это значило, что таинственный В.Кроу знал об Обществе и о том, что они ищут именно его, Чарльза Хартвика.
Приключение из умственной головоломки превратилось в нечто пугающе реальное. И тишина в её уютных комнатах внезапно стала звенящей и враждебной.
Глава III. «УСТРИЦА И МОЛОТ»
Элоиза проснулась с ощущением, что за ночь мир перевернулся. После скудного завтрака в подсобке, подкреплённого больше решимостью, чем едой, она твёрдо поняла: сидеть сложа руки — значит быть мишенью. «Устрица и Молот» манила, как единственная ниточка, ведущая из лабиринта.
Расстояние до улицы Гриндфорд оказалось приличным, и она поймала кэб-одноколку — тот самый знаменитый лондонский «хансом», запряжённый одной лошадью. Дорога тряская, воздух густой от угольной пыли, запаха навоза и копоти из труб. Каждый стук колёс по брусчатке отдавался в висках тревожным эхом: «
Судьба, казалось, пыталась её остановить, уничтожив адрес отправителя. Но именно это и придавало её визиту смысл. Если бы отправитель хотел её визита, он бы явился сам. Нет, это была лазейка, приглашение, брошенное с риском для самого себя.
Когда кэб наконец остановился, её взору предстала невзрачная, чуть обшарпанная дверь. Элоиза вышла, расплатилась с извозчиком, тот прикоснулся к козырьку кепки прощаясь, погоняя лошадь. Молодая женщина направилась ко входу. Над дверью висела вывеска: стилизованные карманные часы с откинутой крышкой-устрицей, под которыми был скрещён крошечный часовой молоточек и тяжёлый кузнечный молот. Символика — знание, скрытое за грубой силой. Двери были заперты, ставни закрыты. Ни щели света, ни признаков жизни.
Странно, - подумала Элоиза, - уже половина двенадцатого, а тут никого. Впрочем, если хозяин и продавец работал в одном лице он мог позволить себе и отлучиться.
Разочарование, острое и кислое, подкатило к горлу. Но сдаваться было не в её правилах. Напротив, под вывеской «Гнездо Соловья» (The Nightingale's Nest), зиял открытый проём паба, откуда доносился гул голосов и пахло тёмным элем и влажным сукном.
Переступить порог паба для незамужней леди было вызовом общественным условностям. Но Элоиза была не просто леди — она была особой, самостоятельно ведущей коммерческое дело, привыкшей пачкать руки. Она вошла, и густой, тёплый воздух, пропахший пивом, потом и дымом дешёвых сигар, обволок её как одеяло.
«Гнездо Соловья» был царством полумрака, где пылинки танцевали в единственном луче света, пробивавшемся сквозь запылённое окно. Массивная дубовая стойка, протёртая до блеска тысячами локтей, тянулась вдоль всей стены. За ней возвышался сам хозяин — мужчина лет пятидесяти, с седыми бакенбардами и лицом, словно вырезанным из старого дуба. Его зоркие глаза, как у старого сокола, безошибочно оценивали каждого входящего.
И вот он увидел
Элоиза, преодолев миг нерешительности, подошла к стойке и заняла место на самом краю. Бармен, не сводя с неё глаз, медленно приблизился, вытирая кружку грязной тряпкой.
— Чем могу служить, мэм? — его голос был низким и хриплым, как скрип старого дерева. В нём не было ни подобострастия, ни грубости, лишь холодное, профессиональное любопытство, какое бывает у врача или судебного следователя.
Элоиза встретила его взгляд, чувствуя, как под этим взглядом тают все её социальные защиты.
— Пинту эля, пожалуйста, — сказала она, удивившись собственной смелости, снимая свой котелок и размещая его рядом с собой на барной стойке.
Казалось, прошла секунда — и налитая до краёв кружка уже стояла перед ней на стойке.
Она, сделав небольшой глоток, с трудом подавила гримасу. Напиток был тёплым, горьковатым и отдавал дрожжами и влажным деревом — совсем не похожим на лёгкое пиво или херес, которые она изредка позволяла себе в обществе. Но лицо её осталось совершенно бесстрастным, и она вымолвила, кивнув в сторону закрытой двери напротив:
— Скажите, а хозяин «Устрицы и Молота»... он часто закрыт в такое время?
Бармен замер. Его глаза, до этого просто оценивающие, сузились, в них мелькнуло нечто острое, настороженное. Он отложил очередную протертую кружку и облокотился на стойку, понизив громкость голоса так, что слышно было только ей.
— Старик Кроу? — он прочистил горло. — Он, мэм, уже третий день как исчез.
Глава IV. ДВЕРЬ, ЗАПЕРТАЯ ИЗНУТРИ
Повисшие шок и недоумение пробрали до самых костей. Она приехала за ответами, но вместо этого получила новые вопросы. Элоиза заставила себя сделать ещё один глоток эля, чтобы выиграть секунды на раздумье.
— Вы сказали... исчез? — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Но... кто он? Этот мистер Кроу?
Бармен, представившийся как мистер Прентисс, пожал массивными плечами.
— Человек, мэм. Лет шестидесяти, не меньше. Ворчун. Вечно приходил жаловаться, что мои посетители ведут себя громко, а ему, видите ли, нужно сосредоточиться и починить «эти проклятые часы». — Прентисс фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Но человек он был хороший. Пунктуальный. Жизнь его, знаете ли, помотала. Он это в себе носил, как шрам. Даже когда заходил пропустить кружочку-другую, был немногословным.
— А что... произошло? — настаивала Элоиза, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— А кто ж его знает. Это не типично для старика. Ни капли. Он всегда открывался и закрывался вовремя, как по его собственным часам. А тут... три дня тишины.
Тут Элоиза, к удивлению мистера Прентисса, который видел, как она до этого лишь смаковала напиток, разом опустошила тяжелую кружку до дна. На её верхней губе осталась легкая, кремовая пенка. Бармен, движимой какой-то внезапной отеческой заботой, протянул ей через стойку чистый, хоть и грубый, хлопковый платок. Она с воспитанной вежливостью утерлась, вернула платок, рассчиталась, не забыв про чаевые, кивнула с благодарностью и, не сказав больше ни слова, взяла свой котелок, поднялась со стула, развернулась и вышла.
Её проводили десятки любопытных и недружелюбных взглядов, которые всё это время неотрывно следили за ней. Она же, увлечённая диалогом, не замечала ничего.
Выбравшись на улицу, яркий дневной свет после пабного полумрака, на мгновение ослепил её. Тёмное шерстяное платье впитало запах табака и пива, и она чувствовала себя чуждой, как если бы надела чужую кожу.
Элоиза снова оказалась перед запертой дверью. Теперь она смотрела на неё иначе — не как на неудачу, а как на место преступления. Обойти со двора? В Лондоне 1886 года законы о частной собственности были суровы, но законы выживания и любопытства — ещё суровее.
Она прошла дальше по улице и свернула в узкий, тёмный переулок, ведущий к задней части зданий. Воздух здесь был спёртым и густо пах гниющими овощами с ближайшего рынка и щелочной вонью мочи. Сжавшись в комок, чтобы казаться меньше и неприметнее, она юркнула в арку, заваленную обломками старой мебели и горшками с давно засохшими растениями.