Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 85)

Найти ему замену не могли уже вторую неделю: московское священство в ответ на предложения дружно хихикало: «По деньгам-то место завидное, спору нет, но — кусается!» Так что провинциал с огнем жертвенности в очах подвернулся как нельзя кстати.

Архимандритов возок доставил Гермогена в Преображенское, где были расквартированы Шестопаловские «полузащитники Отечества», когда уже смеркалось; выгрузил у околицы, и быстрей поворотил обратно. Никем не встреченный, протопоп легко вскинул на плечо немалый сундучок свой с облачениями и богослужебными книгами («Всё свое ношу с собой») и подозвал прохожего стрельца: «Ну-ка, служивый, отведи батюшку к постОю!»

Служебное жилье, где квартировал прежде злополучный Фаллопий, ожидаемо встретило его мерзостью запустения. Гермоген, вздув лучину, засучил рукава рясы и принялся за приборку, на первый случай. Он как раз засовывал в печку подарочное иллюстрированное издание «Камасутры» (явно из Непотребнадзорского конфиската), когда внутренний голос скомандовал: «Обернись!»

Визитер вошел бесшумно, и удивляться той бесшумности никак не приходилось.

— Дозорный комиссар второго ранга Клишок, начальник Спецчасти, — представился упырь по всей форме. — А тебя, стало быть, на замену отцу Фаллопию прислали… Так-так… Какой ты, однако, большой и сильный! — промурлыкал он, скользнув томным взором по атлетической протопоповой фигуре. — С тобой мы ведь тоже подружимся, м?

— Отож! — встречно ухмыльнулся всей рожею Гермоген. — Я тутошнее хозяйство оглядел — так деревянные члены-то, небось, в Химках покупаете? А вот это — не сойдет ли? — и с этими словами он легко перекинул с руки на руку четвертушку осинового полена.

— Фу, какой ты грубый… — огорчился комиссар («комиссарина дозорный», как величают эту публику в войсках — от «волчины позорного»). — Ну, стало быть и отношения у нас с тобой будут чисто служебные… РапортА по исповедям будешь мне представлять по субботам — ну, ежели чего срочного не узнается, усёк?

— С какой это стати? — простодушно удивился протопоп.

— То есть как это — «с какой стати»? — остолбенел упырь. — Ты вообще соображаешь, на что залупаешься?

— У тебя, комиссар, свое начальство, а у меня — свое. И я таких приказов — чтоб с числом-подписью — не получал, усёк?

— Да я тебя!.. Да я тебя!.. — дар речи покинул комиссара на добрых полминуты. — Вычеркиваю!!

Глава 25

Царь не ведает вовсе державенных бразд, ибо робок и, видимо, разумом скуден, но однако же съесть за обедом горазд горы грубой еды из немытых посудин. Как нажрется — уходит поспать на печи, гости громко храпят, ну а слуги притихнут. Смотрят сны среди белого дня москвичи Воеводы, конюшие, нищие дрыхнут.

От сотворения мира лето 7072, ноября месяца седьмого дня.

По исчислению папы Франциска 17 ноября 1563 года.

Москва, дворцовое село Коломенское.

Алексей Федорович Адашев, царский постельничий, явился к месту своей службы, без обиняков именуемого на Москве «потешным Двором», ближе к обеду. Собственно, как раз благодаря репутации этого никчемного места ему и удалось, не привлекая ничьего внимания, исподволь собрать здесь осколки старопрежней Избранной рады.

Однако каждый раз, вспоминая о тех золотых днях конца сороковых, он ощущал полынную горечь: всё, что тогда грезилось им в светлых мечтаниях о Прекрасной Руси Будущего, Иоанн отстроил-таки в своей Ливонщине, въяве и вживе — без них и против них… Да, тогда, в 52-м, они с Сильвестром трагически не угадали, а цель, выходит, не оправдала средства; средства же были ужасны, и скорбный взор царицы Анастасии, прижимающей к груди младенца, по сию пору преследует его в ночных кошмарах: мальчики кровавые в глазах…

Перекрестясь на церковь Вознесения Господня, Адашев взошел на дворцовое крыльцо. Коломенский дворец был велик и построен, что называется, «на вырост». Некий иностранный военспец писал в своем отчете, что «для захвата дворца потребуется отряд в полторы тысячи человек»; это было, конечно, безбожным преувеличением, однако совсем уж беззащитен Двор не был. Стражу при нем теперь несли стрельцы, подчиненные воеводе Ивану Федоровичу Мстиславскому, давнему Адашевскому соратнику по Избранной Раде, и эта замена охраны увенчала одну из самых сложных и важных интриг царева постельничего.

О том, что царь Владимир вовсе не такое ничтожество, каким старательно прикидывается, знали, помимо самого Адашева, буквально двое-трое его единомышленников, которых теперь смело можно было бы аттестовать уже и «заговорщиками». Несчастный парень, возведенный на престол против воли и ежечасно могущий разделить участь своей загадочно умерщвленной матери — что ему еще оставалось, кроме как изображать слабоумие на религиозной почве? А вот к Адашеву он отчего-то проникся доверием, и возводя того в чин постельничего, шепнул ему на ухо: «Я безумен, только когда ветер с северо-востока!» Впрочем, в планы свои заговорщики-монархисты Государя не посвящали, ибо помочь им он всё равно ничем не мог.

Здешний дворец был битком набит всякого рода богомольцами, юродивыми, странницами и иными людьми Божьими: здесь их привечали с редкой для Москвы охотою (а Адашев с некоторых пор стал рассматривать эту публику еще и как ресурс). Имело это и оборотную сторону: так, прибившийся недавно к Коломенскому святой старец (впрочем, о святости сей известно было лишь с его собственных слов) Григорий Распутин приобрел изрядное влияние на женскую половину «потешного Двора» — что крайне не нравилось монархистам. Этот повсюду таскал при себе парсуну с ликом некого бородатого мужа, чем-то и вправду с ним схожего, и представлялся, как-то по-нерусски расставляя ударения: «Аз есмь РаспутИн, и изобрАжен дважды!»

Продравшись сквозь ароматы, источаемые сонмами богоносцев, Адашев проследовал в укромный покой, где его ожидали уже лидеры монархистского заговора — те самые былые соратники по Раде: воевода Мстиславский и князь Дмитрий Иванович Курлятев-Оболенский. Разговор нынче предстоял серьезный.

— Други мои! Пора действовать, — начал он без обиняков. — К счастью для нас, ни Кремль, ни Лубянка, ни Чистый переулок не воспринимают наше Коломенское сколь-нибудь всерьез и опасности отсюда не ждут. Это дает нам некоторую свободу рук — но долго такое благолепие не продлится… И, кстати, Распутин: этого надо ликвидировать немедля; черт его душу знает, чей он шпион, но нам он тут сейчас — точно лишний!

Конец Третьей части

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Скорость пули при низкой температуре сильно зависит от свойств мишени, от стремления согреться в мускулатуре торса, в сложных переплетениях шеи.

«Отныне вся вражеская агентура, выполняющая задачи коммандос в Европе или в Африке и участвующая в боевых действиях против немецких войск, независимо от того, носят они военную форму и оружие или нет, действуют на поле боя или в тылу, подлежит истреблению до последнего человека».

Потушили — остывай, устрашили — не встревай, задушили — истлевай, Выжил — не гордись.

Глава 26

Давали мне кофе, какао, еду, Чтоб я их приветствовал: «Хау ду ю ду!» Но я повторял от зари до зари: «Карамба!», «Коррида!» и «Черт побери!»

По исчислению папы Франциска 14 декабря 1563 года.

Иван-Город, временная резиденция Его Царского Величества.

— Значит, они в Москве и уже обустроились?

— Так точно, Государь. Внедрение прошло в высшей степени успешно, стучу по деревяшке! — с этими словами Джуниор пару раз коснулся кулаком лба. — Весьма заинтересовали собой и Кремль, и Лубянку, и Знаменку — в точном соответствии с планом.

— Отлично. Мне сдается, Джон Артурович, — с этими словами Иоанн обернулся к третьему участнику совещания, — что английским союзникам самое время открыть хотя бы часть своих карт. Что вам вообще известно про нашего зеленого друга — он ведь зеленый, да?

Ди кивнул:

— Да, Ваше Величество. Этот вид попугаев называют «солдатский ара — Ara militaris»: как раз за его зеленое «обмундирование». Живет он в горных джунглях Нового Света, от Мексики до Перу — там, видать, и попался иезуитам. Живут эти создания очень долго: насчет якобы «трехсот лет» — сомневаюсь, но что глубоко за сто — факт.

— А как и когда вы догадались — с чем имеете дело?

— Подозрения-то возникли сразу, едва мы вслушались в его болтовню. Набраться всех этих премудростей ему было просто-напросто неоткуда и не от кого. Прежние хозяева его, иезуиты, как выяснилось, вообще пропускали все эти технические описания мимо ушей: их интересовали одни лишь подсказки по социальным практикам грядущего — если так можно выразиться, гуманитарные технологии… А потом мы заинтересовались — что это за такой «Кр-ратер Р-риччи», постоянно им поминаемый? Так вот: иезуит-миссионер Риччи есть, а вот кратера его имени на Земле нету — это я вам говорю со всей ответственностью, как эксперт-картограф! Нынче нету, во всяком случае — на нынешней Земле… Ну а потом совсем уж какие-то странные слова пошли: «контр-ррамоция», «фр-рранклины, фр-рранклины!» и какой-то «Лар-рри Флинт»; ну, Флинтом его и нарекли.

— А на каком, кстати, языке он болтал? — спросил Джуниор.

— В том-то и дело, что — на всех! И на каждом — разное. В точности как испанский король Карл V, пребывая на должности императора Священной Римской империи: «По-немецки я говорю с врагами, по-французски — с друзьями, по-итальянски — с дамами, а по-испански — с Господом». Так вот, по немецки он явно разглашал какие-то детали военной стратегии и тактики пехотных подразделений: то «Блицкр-рриг!», то «Ди эр-ррсте колонне мар-рршир-ррт!», и всё в таком роде. По-итальянски шли трансляции каких-то пьес: то любовная история в Вероне, то проделки еврея-ростовщика в Венеции… я на всякий случай всё это записывал — вдруг кому пригодится? По-испански мы ничего от него не добились, кроме «Кар-ррамбы» и «Кор-рриды». А вот вся техническая документация — и весьма обширная — шла на английском.