— Тогда давайте придумем что-нибудь новое. Мои люди и так уже рычат, что я посылаю их на задания, а тут мы еще будем лезть со своими проповедями насчет господа, смерти, рая. Почему бы нам не внести в дело положительный элемент? Почему бы не помолиться за что-нибудь хорошее, например за более кучный узор бомбометания?
От сотворения мира лето 7072, августа месяца двадцатого дня.
По исчислению папы Франциска 30 августа 1563 года.
Москва, Чистый переулок и Преображенская слобода.
Иеромонах Пантелеймон — доверенное лицо архимандрита Дометия, начальника канцелярии Его Святейшества — наблюдал из некоторого отдаления, как патрон его (не без оснований причисляемый московской молвой к «светлым силам реакции»), спустясь с крыльца Пименовой резиденции, обратился к созванным сегодня на митрополичье подворье московским архиереям и приглашенным с мест: «Святые отцы! Его Святейшество распорядился начинать без него!», а затем, игнорируя растерянное такой постановкой вопроса священноначалие, нашарил глазами Пантелеймона и подал тому знак подойти:
— Надо их пока чем-нибудь занять. Организуй.
— А где Сам?..
— К начальству срочно вызвали, под зубцы, — и архимандрит раздраженно кивнул в направлении Кремля.
— У них там, под зубцами, опять что ль концепция поменялась? — уточнил Пантелеймон.
— Похоже на то…
Вопреки тому, о чем дружно судачили в околоцерковных кругах, спешное учинение на Руси патриаршества продвигал сейчас вовсе не Пимен, а сам Кремль. Русская церковь и без того была де-факто автокефальной еще с 1448 года, когда собор русских епископов избрал митрополитом Иону Рязанского без благословения Константинопольского патриарха, а затем отказался признать Флорентийскую унию. После падения Царьграда султан распорядился избрать ручного патриарха, без филиокве, но для Москвы, окончательно высвободившейся к тому времени из-под контроля Орды, все эти теологические хитросплетения были уже малоинтересны.
Формальную же автокефалию можно было теперь, при нужде, обрести в любой момент — хоть купить (причем по дешёвке…), хоть просто — взять по беспределу. Но когда Иоанн возвысил архиепископа Новгородского Филиппа до митрополита, получив на то благословение Константинополя через голову Москвы, а тот затеял свою церковную реформу, пригласив ученых греков для исправления богослужебных книг, Москве ничего не оставалось, кроме как перешибить новгородскую карту старшим козырем: обзавестись собственным, суверенным, патриархом. Это на самом деле создавало кучу канонических проблем, совершенно Церкви не нужных — но ее мнения тут особо не спрашивали.
Заседание пришлось начать с обсуждения приключившейся давеча пиар-катастрофы, спровоцированной опять «богохульником и охальником Глебкой»: Пимен, с большого ума и вгорячах, отлучил, наконец, того от Церкви — хоть Владыку и отговаривали всем синклитом. Невзглядов нежданным-негаданным подарком распорядился мастерски: объявил, что почитает за честь отлучение от той Церкви, где причащают не Христовой кровью, а свеженькой человечьей — и переходит-де под омофор митрополита Новгородского.
Фразочка широко пошла в народ, и закрытые соцопросы, проведенные по кабакам, ясно показали, что у народа того скандальный скоморох в большем авторитете, нежели «Чесночный митрополит». Дали, конечно, поручение Консистории насчет контр-пиара, но все понимали, что дело дохлое: финансирование опять распилят, на остатки выродят пару-тройку антиневзглядовских кричалок для малолетних обормотов из организации «Божья Сила» — на чем всё и закончится.
Затем митрополичий местоблюститель отец Иона выступил с лекцией о международном положении: «А ЧО ТАМ У ЛИВОНЦЕВ?» По нынешнему времени всё это были совершеннейшие разговоры в пользу бедных: поскольку Пимен почти сразу, еще в 1552-м, по приказу из Кремля анафематствовал лидеров новгородских сепаратистов, Иоанна с Филиппом, все дальнейшие средства церковного воздействия на ситуацию были разом исчерпаны. Ну поменяли недавно официальное титулование Иоанна московской пропагандой с «Ливонского вора» на «Ливонского антихриста» («Получил повышение по службе», как посмеивались в Консистории) — и что с того проку?.. Филиппу, кстати, хватило ума до ответной анафемы не снизойти.
…И тут вдруг, ни с того ни с сего, восстал с отведенного ему места в задних рядах (именно восстал, во всю свою медвежью стать!..) и загремел (именно загремел, колокольным своим басом!..) один из приглашенных:
— «Чо там у ливонцев», грите? Вы лучше окрест себя гляньте, Владыко — чо тут у вас, у масквичей, творится! Как вы тут всю Русь норовите человечьей кровью причастить!.. — и понес, и понес по всем кочкам, «жидовского мыла для срамных девок» не минуя…
В первые мгновения архиереи попросту растерялись. Ход мысли каждого из них был примерно таков: «Это чей человек и кто санкционировал эдакий наброс?.. А главное — кто реально стоит за этой многоходовочкой? Уж не Сам ли?? — для того, вишь, и отлучился, внезапно!..» Ну, а дальше оказалось поздняк метаться: за ту, подаренную ему, толику времени проповедник полностью овладел аудиторией, ибо глаголом жечь у него и вправду выходило не хуже, чем у библейских пророков.
— Это протопоп Гермоген, я не путаю? — в четверть голоса, на ухо, осведомился у Пантелеймона архимандрит. — Где ты откопал это сокровище?
— В Ярославле, — убито ответствовал иеромонах, окидывая мысленным взором руины дальнейшей своей карьеры.
— Фактурный персонаж, ничего не скажешь… — усмехнулся Дометий.
Что верно, то верно: видом — совершеннейший медведь, гневно подъявшийся на дыбы, гласом — и вовсе звероподобен, ликом и очами же — просветлен неотмирно: хоть прям сейчас — в горящий сруб, за Веру и Правду!
— Ты, главное, вот что уразумей, сын мой, — продолжил Дометий, еще понизив голос и натягивая при этом на лицо благостную улыбку. — Ежели это был просто твой недосмотр — «Упустили Болтуна», нам с тобой точно костей не собрать, обоим. Так что лучше уж пусть это будет наша многоходовочка — попробуем выдать нужду за добродетель…
— Прикажете убрать его, Владыка? — растерялся Пантелеймон.
— Убрать?? Ты в своем ли уме?! — тяжко воззрился на него архимандрит. — Куда его теперь уберешь — публичную персону? Икону страстотерпца из него слепить для низшего клира и мирян? — и подытожил, после краткой паузы: — То есть убрать-то его, конечно, необходимо — но убрать в хорошем смысле!
Тут как раз начало скапливаться вокруг них церковное начальство, предводительствуемое отцом Амвросием с отцом Нектарием. Хорьковая мордочка шефа Росдурьконтроля была изрядно перекошена: его ведомство, с крышуемым ими «больничным бизнесом» по «лечению малокровия» и необъятными делянками для выращивания запретного чеснока «в медицинских целях» удостоилось особо ярких инвектив из уст новоявленного златоуста.
Накат той волны отец Дометий встретил бестрепетно:
— Святые отцы! Намедни Его Святейшество, как все вы помните, кручинился: дескать, «Мы совсем не знаем страны, в которой живем», конец цитаты. И возжелал узнать-таки — а что там реально думают на местах? Пошутив в присущем ему стиле: «Мы тут остро нуждаемся в притоке свежей крови»… Ну, так и вот вам: ЧТО — РЕАЛЬНО — ДУМАЮТ — НА МЕСТАХ; прямо из уст этой самой «свежей крови»! Вон, гляньте, — и он кивнул туда, где высился Гермоген, в окружении восторженно столпившихся вокруг него приглашенных. — Так что — вы подумайте над этим, пожалуйста!
Засим он, развернувшись на каблуках, двинулся сквозь оцепеневшую от такой неучтивости толпу иерархов прямиком к ярославскому пророку in statu nascendi.
— Так он, выходит, твоя креатура, отец Дометий? — растерялись позади.
— Нет, — со всей возможной язвительностью процедил архимандрит, через плечо, — это он сам по себе, взял вот и вылез!
— Понятненько…
К мятежному протопопу же Дометий обратил слово золотое, слезами политое:
— Низкий поклон тебе, отче, за слова горькой правды, столь редко звучащие ныне в этих палатах! Зрю — сохранила Церковь наша живу душу, и не оскудела храбрецами Русская земля! Истинно говорю тебе, отче: ждет тебя подвиг веры, и лишь тебе, вижу я, он по плечу. Молим тебя: заступи на место брата нашего, убиенного исчадиями адскими, кровоядными! Иль убоишься ты, сказавши: неподъемна мне ноша сия?
— Эк вы его на слабО развели, Владыка! — потрясенно взирал на патрона Пантелеймон. — И с Преображенской слободой всё разом утряслось: две шкурки с одной кошки!
Сплавить мятежного Гермогена полковым попом в Преображенскую слободу, к Шестопаловским стрельцам (вместо того, чтоб законопатить его в дальний монастырь или вообще сжечь как еретика), и вправду было решением превосходным: и Пименов авторитет не пострадал, и перспективный кадр уцелел.
Место Преображенского попа оказалось вакантным в результате прискорбного инцидента. Гермогенов предшественник на том посту, отец Фаллопий, неосторожно вступил в сношения с упырями (комиссарами, прикомандированными к войску Дозором), причем «в сношения» — в обоих смыслах. Во-первых, он сливал комиссарам всё, почерпнутое на исповедях. Во-вторых, он, отдавая должное традиционным, так сказать, нетрадиционным отношениям (старой-доброй педерастии), открыл в себе еще и наклонность к садо-мазо играм — ну и доигрался. Его постоянный партнер, начальник Преображенской спецчасти Клишок, однажды разыгрался до потери над собою контроля, ну и докончил Фаллопия досуха…
