Когда Сильвер-Странник только-только объявился в Москве, стройка, как и сейчас, стояла: как раз только что освоили (сиречь — разворовали под ноль) первый транш. Британец вежливо выслушал разъяснения про «Высочайшую чёрч в Европе», скептически оглядывая грандиозный котлован, заполненный зацветшей уже, до чистого изумруда, водой, и резюмировал так: «О, „Владимир Великий“! — спасибо, я понял. А вот это, стало быть — его Vampire State Building?» Английский юмор пришелся московскому бомонду по вкусу, и с той поры именовать Московию «Vampire State» стало фрондой столь же общеобязательной, как и неумеренное потребление чеснока… Владимир Владимирович, впрочем, против фронды такого сорта ничуть не возражал и даже поощрял ее тишком.
Москвичи же попроще, языкам не ученые, именовали ту стройку — устами неистребимых скоморохов — «Вавилонской башней», со всякого рода отсылками типа: «Ну как там наш Столп? — СтоИт, как у Дяди Вовы!» Особо отжигал по этой части легендарный Глеб Невзглядов, беглый инок Чудова монастыря. Поскольку главной мишенью своего остроумия он избрал Пимена (именуя того «Вавилонской блудницей» и рекомендуя проделать на митрополичьем облачении два продольных разреза: длинный — вдоль правого бедра, и покороче — на заднице), на московских площадях с регулярностью фронтовых сводок оглашали растущую цену за голову «безбожника и охальника Глебки»: новоблагословенными — полторы сажени (их теперь считали уже таким манером) и даже сколько-то там в чеканной монете (общеизвестный эвфемизм для запрещенного серебра). Благочинники сбились с ног, но скоморох оставался неуловим: невзглядовские шуточки пользовались большой популярностью не только у податных сословий, но и среди элитки, а также у силовиков всех ведомств (кроме, разве что, самогО Благочиния — да и то не факт…).
Годунову припомнился недавний квартирник Невзглядова в апартаментах Коммерции Советника: получил тогда изрядное удовольствие, за которое десяти червонцев точно не жаль. А запримеченный им там же чин из Дневного дозора (в штатском, естественно) бросил в шапку скомороха аж целых пятнадцать! Ухмыльнулся мысленно: а прикольно было бы возбудить против того — по линии Особой контрразведки — дело о «финансировании экстремизма»…
— Фр-рройд! — оживился вдруг Флинт, кося желтым глазом на зачаток башни. — Фр-рройд! Пр-рроекция!
— И ты туда же… — пробормотал Странник.
— Что за Фройд такой? — брюзгливо осведомился Годунов.
— Автор-рритет! Междунар-рродный! — снисходительно разъяснил попугай.
— Авторитет? В законе? — заинтересовался триумвир.
— Службе — заняться этим, сэр? — пожав плечами, приподнял бровь шеф Особой контрразведки.
— Да нет, это я так…
От неведомого международного урки мысль Бориса Феодоровича опять вернулась к Волхонскому долгострою. С недавних пор на Москве народилась и обрела популярность новая ересь — причем, похоже, всамделишная, а не своеобычное рукоделие Пименовых провокаторов. Ее адепты утверждали, обильно и криво цитируя 11-ю главу книги Бытия, что когда (если?..) ту «Вавилонскую башню» достроят — вот тут-то и наступит Конец Света, чиста-конкретна. Так что для Годунова — равно как и для всех причастных (и деепричастных…) — разворовывание бюджетов на сей нацпроект вмиг обратилось в акт высокого и самоотверженного общественного служения… Кстати, и пророчества вещего попугая относительно этого места на Волхонке рисовали какую-то бредовую картину: то ли храм, то ли водоем, то ли всё сразу и попеременно — не поймешь…
Флинт меж тем наклонился к хозяйскому уху и доложил:
— Пиастр-рры! Пиастр-рры!
Годунов усмехнулся. На сей раз прогноз был точен, своевременен и никаких разночтений не вызывал: речь на сегодняшнем расширенном заседании Опекунского совета пойдет именно о них, о пиастрах…
Вопрос был не то чтобы мелкий, но изначально не политический — под кем ходить таможне? Эта контора была в свое время отдана в кормление кромешникам. Годунов и его люди марать руки по мелочи не любили, шариться по возкам да телегам в поисках контрабанды считали ниже своего достоинства. Они брали свою долю благообразно — выписывали разрешения на внешнеторговые операции, а также и на работу с богомерзким металлом. Вурдалаки контролировали собственно таможню, дорожные сборы и крупный опт. С мелкого опта и розницы кормились благочинные. Система радовала глаз своей красотой и завершенностью — можно сказать, тот самый «отточенный кристалл, вышедший из рук небесного ювелира».
Однако недавно Высшее Благочиние воспретендовало: Пимен поставил вопрос так, что главная задача таможни-де — «борьба с тлетворным влиянием Запада» (в виде, например, печатной продукции любого сорта), а все прочие функции ее — факультативны: «На идеологии мы не экономим», да-да! Посему ведомство сие следует если уж не передать целиком под их руку, то хотя бы прикомандировать к каждой таможенной избе смотрящего-благочинника. С соответствующим перераспределением финансовых потоков.
После того как Благочиние жестко оттерли от серебряных дел, Пименовы ребятушки повадились отжимать бизнесА у лавочников и средне-мелких купчишек, угрожая обвинениями в еретичестве или непотребстве. Неожиданно удачной — в смысле доходности — оказалась их затея со специальной службой Роснепотребнадзор, шерстящей совсем уж мелкий народишко по совсем уж ничтожным поводам, вроде недолжного одеяния на бабе, потребления скоромного в пост и прочих таких моментов. Денежки медные, зато их много.
Одно плохо: тупые и жадные благочинники бизнесА те, как правило, губят. «Эти крысы, — говорил про них Генрих Штаубе, начальник Пятой (экономической) службы Особой контрразведки, — сожрут копейку, а изгадят — на червонец». В результате Пимена с его благочинной бражкой ненавидят массово и всенародно, а в Москве под личиной показного благочестия копошится клубок дичайших ересей. Владыку, впрочем, устраивает и то и другое. Ненависть он, по старой памяти, ошибочно принимает за страх (типа, «Пусть ненавидят, лишь бы боялись»: всё никак не может отрешиться от сладостных ностальгических воспоминаний об эпохе «славных пятидесятых», когда его боялись больше, чем Годунова и избегавшего в ту пору появляться в публичном пространстве Цепеня), а что до ересей, то само их наличие дает законный повод «укреплять бдительность».
При этом, разумеется, пускать дело с ересями на самотек и отдавать его на откуп несертифицированным ересиархам с нелицензированными учениями никак не следовало. Госрегулирование этого специфического рынка было возложено на Духовную Консисторию, руководствовавшуюся в своей деятельности известными принципами: «Не всё корчевать — когда и насаждать» и «Не можешь одолеть — возглавь».
Поначалу-то борьбой с ересями занималось ведущее (по численности и полномочиям) подразделение Высшего Благочиния, нареченное — без затей — «Главное управление православной инквизиции». К несчастью, в эпоху «славных пятидесятых» генеральная линия Церкви извивалась столь причудливо, а вчерашняя «ересь» оказывалась «ортодоксией» (et vice versa) столь стремительно, что в следственных камерах Внутренней тюрьмы Благочиния в Чистом переулке вчерашние следователь и подследственный запросто могли обменяться местами. Всё это сильно нервировало личный состав, а главное — демотивировало его в плане карьерного роста: чем выше успевал взобраться инквизитор по служебной лестнице, тем меньше было у него шансов уцелеть при следующем Очищении, а уж из троих первых по счету Генеральных комиссаров инквизиции казни не избег ни один. Да и вообще, если считать в процентах, среди всех социальных категорий, попадавших под колотуху периода «необоснованных религиозных репрессий, осужденных впоследствии Церковью», сами инквизиторы лидировали с большим отрывом. Иных потом даже реабилитировали посмертно, причислив к лику мучеников…
Четвертый по счету Генеральный комиссар инквизиции, отец Лаврентий, мозгов имел поболее всех своих предшественников вместе взятых и остановил сей danse macabre. Начал он с того, что переназвал свою Контору в Духовную Консисторию, а себя — в Первого консистора (найдя, что у слова «инквизиция» плохая кредитная история), а затем провозгласил «перенос акцента в работе на профилактирование преступлений» (что поначалу было сочтено всеми ничего не значащим словоблудием). После чего и возник, как по волшебству — вот и не верь в симпатическую магию!.. — нынешний, относительно вегетарианский, modus operandi этой Конторы. В итоге Лаврентий оказался первым Генеральным, умершим своей смертью (от сердечного удара при оргазме в веселом доме при Стародевичьем монастыре), и был, можно сказать, всенародно оплакан — под спонтанно родившийся слоган «Ворюга нам милей, чем кровопийца».
Владимир Владимирович, однако, счел тот слоган выпадом против себя лично, и излишне громко скорбящими занялся Ночной Дозор (изначально-то созданный как раз для уестествления возомнившего о себе Благочиния); запытали у себя на Лубянке кучу случайных людишек, ничего толком не дознались, плюнули и записали автором «народ-языкотворец». С той поры укорачивание слишком длинных языков — как-то так, само собою — отошло от благочинников к кромешникам (особисты от всех этих дел брезгливо отстранялись).
