Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 80)

Консисторией же нынешней заведовал весьма любопытный персонаж: моложавый старец Пигидий (в миру — Медяшкин). Ересь, которую он нес в широкие народные массы, была сугубо патриотическая и сводилась в основном к тому, что все христианские святые произросли и воссияли поспервоначалу на Руси, но потом были злодейски отторгнуты у нас жидолатинянскими фальсификаторами истории. Под психа он косил столь натурально, что на него регулярно возводили обвинения в тайном иудействе (как, впрочем, на всякого книжного человека).

Реальное положение вещей, однако, проясняла вторая его ипостась. Пигидий — под другим своим псевдонимом, «Сергей Радонежцев» — выступал успешным, в коммерческим плане, литератором: в его исторических романах русские богатыри грозили шведам и рубили неразумных хазар в режиме «кровь-кишки-распидарасило», а русские советники успешно подсказывали на ушко евразийцу Батыю правильную дорогу до погрязших в русофобии и гомосятине европейских столиц:

Черный цвет — цвет пороха, оранжевый — цвет огня. Покажите мне ворога и держите втроем меня. Между нами и небом на флаге Андреевский Икс, Мы форсируем Неман, и Рейн, и Ла Манш, и Стикс.

Всё бы ничего, но только романы те, несмотря на бодренькую фабулу, были сплошь унылым говном. Так что бороться за пресечение провоза в Суверенную Русь продукции зарубежных конкурентов, всех этих, прости Господи, «Декамеронов», Первый консистор имел чрезвычайно веские причины.

«Вообще-то, ежели объективно, — рассуждал про себя Годунов, — цепеневы упыри, при всей их кошмарности, менее вредоносны, чем это пименовское оголодавшее шакальё». Кромешники кошмарили крупный бизнес, но кошмарили, так сказать, с подходом и пониманием. В принципе, любого крупного купца, имеющего дело с заграницей, можно подвести под шпионаж и госизмену, и все это понимали. Однако Цепень, как опытный вурдалак, знал меру. И регулярно поучал слишком прытких соратников: «Нэльзя пит слышком многа кров! Ат этого клиэнт портытса. Нада сматрэть на чэловека. У аднаво можна взять двэ кружки, а у другого и чарки нэ бэри: акалэет. Так жэ и с богатымы. Сматры на чэлавека и думай: сколька можно атсасать за адын раз, чтобы он савсэм нэ разарылса».

А теперь вот пименовские шакалы вознамерились влезть таможенную кормушку цепеневых волчин. И ведь знают, что такие поползновения обычно кончаются острыми приступами малокровия — но, видать, настолько оголодали, что страх потеряли. Ну-ну!.. Своего интереса у Годунова в этой сваре не было, так что статус нейтрального смотрящего как раз и сулил максимальные бонусы.

…Заседание проходило в Соборной палате Теремного дворца, то есть на территории Цепеня. Дворец так и проектировался, под его особые потребности. Строение вышло благообразным, вот только все окна были фальшивые, а проходы такие, чтобы ни один случайный лучик света не попал внутрь. Смрада и духоты, однако ж, в палатах не ощущалось — итальянские мастера хитроумно провели в стенах трубы, через которые дурной воздух выбрасывался наружу. Для этого применялись специальные колеса с лопастями, именуемые вертилятрами; вертели же их насельники Лубянских подвалов — кто желал выгадать себе еще чуток жизни. Вся система обошлась Владимиру Владимировичу в сумасшедшие деньги, но на своем здоровье старый вурдалак экономить был склонен еще меньше, чем на идеологии.

Когда Годунов с Сильвером вошли в залу, толковище было уже в самом разгаре. За длинным столом друг против друга сидели люди в рясах и люди в черных плащах. Первых было существенно больше: попы пытались таким способом компенсировать слабость позиции.

Судя по тому, как они смотрелись, было понятно, что все карты уже выложены на стол, все значимые аргументы приведены, и спор вступил в стадию толчения воды в ступе.

Как и предполагалось, ни Пимен, ни Цепень собрание своим присутствием не почтили. То есть — решение предстояло единолично утвердить Годунову.

Сейчас речь держал шеф Высшего Благочиния отец Онуфрий (в миру Чапельников) — садист-убийца, постригшийся в монахи. Человек он был габаритный, плечистый, а пузом богат настолько, что для него в столешнице была сделана специальная выемка. Знаменит он был редкостным сочетанием эффективности и благочестия. Преуспевая в своей работе вполне, он при том вел жизнь скромную и воздержанную: ел только мед и мучное, а к трапезе приступал лишь после первой звезды. Несмотря на столь благочестивое питание, он тучнел год от года.

— Мы не можем работать в таких условиях! — гремел отец Онуфрий. — Мы искореняем, а через границы — насаждается! Какой только прельстительной дряни к нам сюда не завозят! Особенно книжки вредные: Коран, Платон, Декамерон — вот это вот всё!

— Камасутр-рра, Камасутр-ра!! — подсказал попугай.

При этих иноземных словах благочинная сторона стола переговоров как-то очень уж дружно потупила очи в тот стол, а на их просветленных постом и воздержанием ликах возникло столь благочестивое выражение, что…

— Не можете работать — не беритесь, мы и без вас обойдемся, — раздался ласковый баритон Владислава Юрьевича Дударя-Мармотного, недреманного ока Ночного Дозора, расположившегося в самом темном углу.

Владислав Юрьевич был из молодых да ранних: взлетел орлом до самого верха менее чем за год по обращении. Имел в сферах репутацию интеллектуала и оригинала, что проявлялось в сочинении им цыганских романсеро для гишпанской семиструнной гитары, пристрастии к крови экзотических зверушек и демонстративном отвращении к религии и церковникам. На этой почве он, разумеется, покровительствовал Невзглядову — «тайно», но так, чтоб все знали.

— Распрекрасно это у вас выходит, Владислав свет Юрьевич, — вкрадчиво прошелестел отец Амвросий из Роснепотребнадзора. — Вы сперва обвиняете нас в неисполнении своих обязанностей, а потом требуете, чтобы мы их и не исполняли, а оставили вам. А сами тем временем и пропускаете сюда непотребную литературу!

— И весьма небезвозмездно! — вставил свое слово отец Нектарий из Росдурьконтроля.

— Весьма? Да цена всем этим вашим книжкам — три медяка в базарный день, — отбил Мармотный.

— Вот потому-то и три медяка, — с неожиданным жаром встрял старец Пигидий, — что невесть откудова в Москву допечатки везут! Мы тут труждаемся, сочиняем, а пиратские типографии деньгу гребут! Вот, к примеру, «Святогор против Калина-царя — 3»…

Годунов ухмыльнулся. Третий сиквел к похождениям Святогора — сочинение в жанре «боевых фантазий» — появился в продаже даже раньше, чем старец его закончил. Крысой оказался отрок, перебеляющий страницы рукописи: с каждой он делал вторую копию и продавал ее в подпольную коломенскую печатню. Каковую печатню крышевали кромешники — на что и был намек.

— Мы разоб-брались, — коротко, с известным всем легким заиканием, ответил высокий мужчина в элегантном сером плаще.

Это был Чеснаков, командор Дневного Дозора. Обращенным он не был, поскольку его служба работала днем. Годунов невольно поморщился, припомнив перебежчика Ковшегуба.

— Разобрались? — всплеснул руками отец Пигидий. — Да вы хоть знаете, сколько мы на этом потеряли?

— Это в-ваши проблемы, — отрезал Чеснаков. — Надо лучше работать с к-кадрами.

Да уж: шутки-шутками, но шустрого отрока-то вывезли в лес…

— А с Понтием Пилатом — тоже наши проблемы? — запальчиво припомнил старец.

Чеснаков раздраженно скосоротился. На той истории он поимел серьезные предъявы, причем с разных сторон.

В феврале сего года таможня задержала возок с сочинением, именуемым «Евангелие от Пилата». Кромешники решили, что это очередная псевдоересь Пигидиева рукотворства и удовлетворились обычной мздою за провоз нелегального тиража. Оказалось однако, что книжку сочинил какой-то новгородец, а может и вовсе ливонец. Не то чтобы она была какой-то особенно вредной, но сам факт появления в обороте несогласованного текста напряг всех довольно серьезно — крайним же, понятно, назначили Чеснакова.

— Г-готовьте нам загодя списки б-благословляемой з-запрещёнки, — ответил он наконец, — и таких к-казусов не будет.

— Позвольте заметить, — негромко напомнил отец Нектарий, — через границу не только вредные книги везут, но и разжигающее…

Отец Амвросий зыркнул на отца Нектария неприязненно. По его мнению (коим он неоднократно делился с инстанциями), Росдурьконтроль в качестве отдельной от Роснепотребнадзора организации была совершеннейшим бюрократическим недоразумением.

— А между тем белый, — скорбно продолжал отец Нектарий, — в последнее время таким потоком через границу идет, будто продуктовых контрсанкций и нету вовсе! Уж мы этот белый давили-давили… — тут на лице его появилось мечтательное выражение.

— Знаем-знаем мы про ваши чесночные давильни, что на конфискате работают, — усмехнулся Владислав Юрьевич.

— Да что чеснок! Ваши-то кровососы за кружку лошадиной крови Исуса Христа продадут! — возвысил голос отец Онуфрий, воздевая руки горЕ.

— Мы Исусом не торгуем, в отличие от вас, — хладнокровно ответствовал Мармотный. — Хотя вы ведь не только Исусом, но и Езусом католяцким барыжите…

«А вот это он не по делу загнул, — отметил про себя Годунов: Пименовскую церковь можно было обвинить много в чем, но только не в этом. Даже ереси, заботливо разводимые консисторскими, к католической вере касательства не имели ни малейшего. — И тем подставился!»