КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 7)

— О, достаточно мне кружить в сетях Сансары! — он не понял, откуда мог знать такие слова, но вроде сказал к месту. — Довольно! За свободу!

— Договорились…

Они чокнулись. И он, отпив слегка, водрузил бокал на стол и замешкался, позабыв, в какую руку брать нож, а в какую вилку.

— Раньше ты всегда ел руками!

— Я хочу в полной мере испытать цивилизованность…

Он взял приборы и принялся резать мясо на косточке. Это была нежнейшая баранина. Зажмурился от удовольствия. Открыв глаза, увидел одноглазого старца, сидевшего за столом вдали и сверлившего единственным оком, как и в первую встречу в раздолбанном вагончике с контингентом из калек.

— А я рад, что вы здесь! — поднимая бокал, улыбаясь вымазанными в шашлыке губами, жуя, прокричал, приветствуя давнего знакомого.

— С кем ты говоришь, Христофор?

— Вот о чём вещал старец: о насыщении… Он… — Христофор вспомнил, что того не было рядом, когда пришла Валерия. Начал вспоминать всех опустившихся или выброшенных из системы людей, с которым делил дом, сродный с кошарой. — А что же будет со всеми этими людьми, если Грека…

Всё вокруг пошатнулось — стол, яства, здание, — изрядно зашумев. В ушах раздался раскат низкочастотного гула, Христофор зажмурился от пробирающей боли.

— Тебе разве не хорошо здесь? Не думай о них!

— Что это было? Землетрясение?

— Тебе здесь хорошо? — протянула к нему руки Валерия, с надеждой глядя в глаза.

— Подожди… — он случайно посмотрел на свои ладони и понял, что на них нет линий. — Что с моими руками? Ты…

На миг вместо Валерии появилась чёрная образина с тьмой в пустых глазницах, изливавшихся чёрными слезами, а вместо ужина — объедки, по которым ползали черви, — и вновь всё стало в порядке, как и было.

— Что за бред! — он откинул вилку и схватился за голову, оглядел ресторан. Вокруг были пустые столы и стулья.

— Христофор, ты же так голоден, — ласково заговорила Валерия.

— Старик. Одноглазый старик. Где он… Он был со мной… Здесь… — мужчина почувствовал, что его сердце замедляет биение, а по грудной клетке расползается холод. Христофор начал вспоминать: последнее, что он сделал, так это заснул на морозе, думая о побеге. Волна ужаса прокатилась, вызвав озноб.

— Я умираю! Ты ненастоящая! Это всё проекция, увлекающая меня всё глубже. Так червей и тьму я заслужил? — он нервно засмеялся. — Проснуться! Проснуться! Не о таком побеге я думал! Просыпайся!

Иссушенная почва пустыни была под колёсами его кресла, вокруг тлели поросшие толстой корой, криво тянущиеся вверх ветви кустов. Было нечем дышать: едкий воздух нёс пепел, застилавший всё вокруг. Перед ним стояло существо, состоявшее из клубов чёрного дыма. В его глазницах было пламя. В дряблом нечеловеческом существе угадывался отчим.

— Ещё не поздно… — сказал Христофор сам себе и посмотрел снизу вверх на образину. — Я в тебя не верю. Глупость какая… — на него смотрели ничего не выражающие раскалённые уголья глаз. — Ты не он… Не Артур… А… Убийца сливается со слепком грехов того, у кого отнял жизнь, да? Я… Виноват… Ни дня, ни ночи не прошло, чтобы я не слышал, как ты звал меня в агонии… Впервые не по имени. Ты звал меня сыном. Прости меня… Ты не отец. И я не сын. Но я убийца… Я сожалею… Я…

Христофор скорчился от боли в грудной клетке. Приступы сотрясали, накатывая один за другим. Существо, состоящее из клубов дыма, протянув подобие мерцавшей туманом руки, коснулось виска человека, и чернота, словно наполняя чернилами капиллярную сеть, залила лицо. Несчастный захрипел; по ощущениям, нечто от ног и сконцентрировавшееся в грудине, начало болезненно тянуться вверх, подкатывая к горлу. Снизу вверх, словно выжимая наскоро душу из тела, как содержимое из тюбика пасты. Но вдруг обдало светом, существо распалось, и вслед за растаявшей дымной рукой начала отступать чернь от лица. За призрачным существом находился статный человек с грубыми чертами, сжимая обеими руками двуручный узкий меч-катану с красной рукоятью, перевитой золотой нитью. С клинка капала чёрная жижа, вспыхивая огнём, как только касалась пустынной земли.

— Я заглянул слишком далеко назад, — разнёсся бас мужчины; он говорил, ни к кому не обращаясь. — Ты не в своём начале! Найди себя… Тризну себя! — его по-кошачьи заострённые карминные зрачки блеснули.

Новый удар боли сотряс Христофора, и он открыл глаза, судорожно вдыхая. Над ним склонялось несколько голов медиков, позади которых возвышалась зелёно-жёлтая газелька реанимационной группы. Он лежал на земле. Рубашка на груди была расстёгнута, куртка снята. В вене у засученного рукава был установлен катетер, кто-то держал пластиковую бутыль — ёмкость с лекарством. Христофор тяжело и часто дышал. Онемение языка постепенно проходило, но на вопросы он всё равно не смог ответить ничего путного. В мозгу лишь обрывисто пронеслось:

Ребят, вы и не представляете, какую белиберду я только что видел…

IV

Всё же часть коматозных видений оказалась правдой — в руку, так сказать, сновидение. Нет, не то, что Грека усадили за неуплату налогов, но Христофора отпускали, причём не смилостивившийся вдруг Грек и его люди. Приехали огромные сыновья Старика, которые ему сообщили, что отец обязал дать свободу Христофору, и оставалось только гадать, как обрёкший его на более чем пятилетнее рабство человек согласился с этими людьми. Ведь Грек-то никого никогда не боялся. Тем не менее сыновья сказали, что отец считает, будто в Христофоре, возможно, течёт кровь монаха-отступника Вильгельма, их далёкого прародителя, и теперь-то самому ему, дескать, представится держать ответ за своё выживание. Мужчина поблагодарил их и впервые за долгое время протянул руку. Они, переглянувшись поочерёдно жёстко пожали её и, развернувшись, ушли. Гигантские силуэты ещё очень долго были перед глазами Христофора. Кисть помнила тепло и тяжесть их рук — каждая ладонь с две величиной. Он размышлял, не заметив наступления сумерек, не сразу сообразив, что теперь его вечером не заберут ночевать. Как правило, раньше времени забирали, если наклёвывался дождь или сильный снегопад.

Христофор потёр грудную клетку, изрядно болевшую после дефибриллятора, перед ним, конечно, влили кардиотоники и сделали массаж сердца; и стоит отдать за это должное врачам, которых привыкли чуть что во всём обвинять.

Мне не побрезговали сделать искусственное дыхание. Хотя, возможно, применяли какую-то навороченную помпу для этого. Область вокруг рта уж сильно зудит от боли. Благо, ритм сердца удалось восстановить, но он был уж слишком нестабилен, а сознание моё далеко, а может, и умирало, раз такое привиделось, и они пошли на риск, применяя дефибриллятор. С этим никогда нет уверенности, как оно будет.

Правда, как только реанимационная бригада спасла ему жизнь и убедилась, что Христофор в сознании, — его оставили, отправившись спасать жизни, видимо, более социализированных граждан. Его попросту не позволили бы отправить в медицинское учреждение без каких-либо опознавательных документов — благо, работники видели в колясочнике не грязь, а нуждавшегося в спасении. И кто был тот неравнодушный, что завидев меня в отключке, вызвал их, оставалось тайной. Христофор испытывал неимоверную благодарность к врачам. Молчаливым ангелам… с едким юмором.

V

Мимо собора Христофор ехал на безжизненной, ставшей его продолжением, колеснице из пластика, алюминия, брезентовой ткани и резины. Сам мягкий, пластичный, тягучий и совершенно скованный, привязанный к своему инвалидному креслу, как улитка к раковине. Он остановился напротив старого величественного собора и заинтересованно всмотрелся. Летели стаи воронов. Через дорогу, не желая взлетать, обеспокоенно поворачивая голову, видимо, из-за сомнений, голубь запрыгнул на бордюр с полысевшего газона, где среди снега виднелся чернозём, и вновь, выворачивая головку подобно подслеповатому старичку, сиганул на мокрый асфальт и помчал, ловко переставляя вишнёво-малиновые лапки. Так и не преодолев путь пешком, был вынужден взлететь из-за выскочившего из тумана автомобиля — на потеху ворону, который, наблюдая, даже отложил найденный грецкий орех в маленькой подгнившей скорлупке, схожей с тестикулами прошедшего гормональную терапию спортсмена. И все же орех есть орех. Христофор всегда дивился обаянию воронов и тому, с какой цепкостью они наблюдательны, как молниеносно реагируют. Басня про ворона и лисицу виделась, стоило лишь посмотреть немного за птицами, как нечто совершенно оторванное от реального положения дел в природном мире и относящееся к проявлениям, характерным только людям. От размышлений, навеянных наблюдениями за птицами, его оторвал внезапный крик. За ограду собора вышли представители нового Ханьского Казачества, хватавшие за руку вырывавшегося хорошо одетого юношу. Христофор всмотрелся в лица. Он понял, в чём дело. Парень привлёк внимание своим вопросом. О да, друг, подумал Христофор, интересуешься, почему здоровые люди в лохмотьях стоят перед богатейшим храмом и выпрашивают копейку-другую, и как это храму выгодно. И теперь не понимаешь, почему к тебе сразу же вышли ряженые казаки с перекошенными злобой лицами. Христофор видел такую реакцию прежде, и всегда знал, что она вызвана искренними и бесхитростными прямыми вопросами. Люди, занимающие определённые посты, поддерживают внешние правила, абсолютно игнорируя настоящее положение дел. Теневая, необсуждаемая сторона любой должности. Они негласно одобряют то, что телега катится, если подмазать, поэтому в зависимости от занимаемой стороны, становятся либо теми, кто подмазывает, либо теми, кого… Что, братки желторотые, вас категорически не устраивают такие вопросы?.. О, да тут всего один вопрос, но какой! Он вызвал бы ответ, который вам известен, но вы прячете его сами от себя. Христофор, не был удивлён тем, что этого юношу… Что его просто схватили за руку и пригрозили. Сами не понимая, почему. Видимо, и Христофор бы поклялся, это так и было, их так сильно разозлило желание юноши узнать то, что они очень глубоко прятали, игнорировали, считай — отрезали от себя… Христофор даже услышал, что — в стране Эллос не то время, чтоб вести себя, поганя людям настроение в трудной жизненной ситуации. Он горько улыбнулся. Так они ещё и добавили — чтоб парнишка шёл работать! Работать! А, как вам? Да, согласился Христофор, служба в учреждении — самое то, чтоб обезличиться. Вместо направления сил на раскрытие своего потенциала, своих талантов: перебросить, подобно неподготовленным юнцам на фронт, в самое пекло войны. На потчевание начальника, выявление его маразматических интересов и терпеть, терпеть тупость, разгульные корпоративные пьянки, и молчаливо пособничать, ни с кем не сговариваясь, такому положению дел, не прилагая ни на йоту сил, чтоб обличить тараканов, просочившихся как болезнь, как страхи, в гигантов. Да, думал Христофор, вспоминая слова, так запавшие в сердце, пока он пребывал в вынужденном заключении в той деревне, страна терпил, бесправных терпил, которые вместо того, чтоб своими силами, заручившись поддержкой земели или земелей, покончить с набегами куниц, расхищающих живность в сараях, уничтожить медведок, изгладывающих корни, приводя к гибели растения, идут, затягивая пояса, советоваться, как увеличить приплод скота и урожая. Посчитав притязания вредителей на дело их жизни законными. И как старик, крючковатыми, непомерно сильными пальцами мастерит самокрутку, продолжал формировать мысль, с которой было тяжко не согласиться. И ладно, если б хищники оказывали помощь и защиту, дарили земли, приносили фазанчиков для хозяйства и сами бы помогали сбывать урожай в иностранные пределы. Но нет, своим горбом пробивайся, а пробившись — будь готов, что более половины оттяпают. Христофор вытолкнул воздух из лёгких, взвившийся паром, едва покинув уста, и окоченевшими пальцами придал ускорение колёсам, буксующим на обледенелой дорожке. Он старался сжимать ладони в кулак, вращать кистями, отмечая, что руки стали от холода почти бескровными, кожа обтянула костяшки пальцев.