КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 9)

— Привидится же околесица…

Он погладил по шёрстке громко заурчавшего и моментально радостно зажмурившегося котёнка. Христофор улыбнулся ему. Потрогал указательным пальцем мокрый носик.

— Да, вот ты какой, Марио, усатый… О, буду звать тебя Марио. Ты не против? — котёнок приоткрыл один глаз и зажмурился вновь. — Я так и думал. Здравствуй, Марио.

Над ним возник принесённый, видимо, с кухни, гранёный стакан. Судя по бледно-розовому оттенку и плавающим кусочкам фруктов — с компотом. Девушка, придерживая голову, поднесла стакан к губам Христофора. Он был готов поспорить, что вкуснее ничего никогда не пил, в мгновение ока влив в себя жидкость, стиснув зубы. Хозяйка хотела было убрать стакан, но Христофор рукой приподнял его, вытряхивая фрукты себе в рот и, довольный, откинулся пережёвывая.

— Ты настоящая героиня. Я только в детстве единожды был свидетелем такой защиты братьев наших меньших, — он, переключив взгляд с этой хрупкой, но высокой девушки, принялся рассматривать комнату. Старые стеллажи с безликими потёртыми книгами, с сервизом — посудой, очевидно, много чего повидавшей. Всё это покоилось в крепких шкафах. Таких определённо больше не делали. Вернее, люди, способные столь добросовестно и на все времена производить, если и существовали, то неимоверно мало, и не там, где нужно. Повернулся к девушке, робко прижавшей пустой стакан к небольшим холмикам грудей, изучающе смотревшей на него. Он догадывался, о чём она думает: не зря ли привела оборванца с улицы.

— Спасибо тебе. Меня зовут Христофор. Я бомж. Я могу делать всё что угодно — собрать, прибить. Правда, только повесить на уровне сидящего человека, что лилипутам, может, и сошло бы… Ну да, не очень смешно. В общем, мне идти некуда, и если ты знаешь, кому нужен работник, то я неприхотлив. Готов трудится за кров. Да лишь бы иметь крышу над головой и была возможность прикорнуть. В любом случае спасибо, и если я тебя утомил, то выпусти меня, пожалуйста, — и извиняющимся тоном искренне добавил, с долей стыда, с усилием заставив себя смотреть девушке в глаза: — Спусти кресло во двор, а то я сам никак…

От речи у него закружилась голова, да и кровь сочилась из перевязанной раны на диван. Христофор обессиленно уронил голову и, видя, как всё вокруг размывается, отключаясь, успел напоследок тихонько произнести, сам не понимая почему:

— Только не ешь меня, пожалуйста…

Часть II

Пожалуй, они были правы, помещая любовь в книги. Пожалуй, только там она и способна выжить.

Глава 1. Пробуждение

I

От завывавшего в долине ветра он во сне ёжился и стонал, всё же будучи не в силах разомкнуть веки. Знобило — буйствовавшая от нанесённых ударов боль не позволяла осмотреться в полной мере и подумать, — но он смог всё же приоткрыть глаза навстречу ударившему свету, лёжа в луже, не ведая, кто вокруг него и где его жена. Постепенно совладав с собой, он присел и огляделся. Деревня превратилась в пепелище. Вокруг стояли вмещавшие особо горячих молодых мужчин клетки — наскоро сколоченные из грубо обструганных топорами стволов ясеня, что и не рос никогда поблизости. Мужчина пытался понять, кто жив и жива ли она. Ужасающее количество трупов, дети с пробитыми топорами головами, женщины в окровавленных платьях, мужчины — их даже не поднимали, напавшие не стремились позволить захоронить или снести павших в общую кучу (о, как же мерзка эта мысль, как же она умаляла жизни погибших!), они так и лежали там, где пали в последней борьбе. Христофор… Христофор ли? Кто же я? …посмотрел на тыльные стороны рук — все в запёкшейся крови. Ему стало дурно. Он очнулся в некоем тёмном фантастическом месте, столь древнем, что вряд ли Земля могла хранить воспоминания о нём. И он был частью этого мира. Определенно. Он будто умер в прошлом. Нет. Он проснулся и смутно припоминал свою жизнь — не помнил имён, ничего, что было в мире современности. В памяти были только лица, превратившиеся в тени и события — в неразборчивую кашу, — определённо казавшиеся теперь не более чем сновидением. И имя… Его имя, оно было сейчас и всегда совершенно иным.

— Кастор, — прошептал лысеющий старик с редкими, но длинными седыми волосами и густой бородой, лёжа на земле с разбитым носом. — Кастор, друг, они убили… Убили всех детей, животные… Астрид жива, мой друг! Но она с нашими девицами, в этих клетках супостатов…

— Жива… — прошептал Христофор-Кастор, обрадовавшись на мгновение, тут же вспыхнул праведным гневом, сверкнувшим в затянувшихся серым, доселе бывших иссиня-светлыми, глазах. Посмотрел на руки старика. На них и босых ногах были переломаны все пальцы.

— Я и не разглядел, что это за звери, осмелившиеся напасть на мирные земли.

— Порождения тёмных эльфов и орков, — туманно зашептал старик, смотря ничего не выражавшими угольями глаз.

— Старик, ты бредишь. Надобно снять их маски. Да где они?

Небо обагрилось последними лучами рдевшего края солнца, сбросившего свои золотые одеяния. Захватчиков, вероломно застигших деревню во время праздника, будто принёс ураган; объяснить иначе искорёженную почву, разрушенные хижины и десятки мёртвых не представлялось возможным. Но связанных на земле и заключённых в импровизированные клетки — плод труда варваров, увешанных частями трупов диких кабанов, коней и козлов, являвшихся кустарным подобием устрашающей брони, — каким образом их так запросто смели? Одолеть их, мужчин, бывалых вояк, а нынче, в мирные времена, в сей благословенной юдоли искусных в охоте — нечто невообразимо мистическое, но явно осуществившееся, если верить глазам.

Из леса начала расползаться серая дымка плотного тумана, застилая округу, погружая всё во тьму, удушая малейшие проблески света. Кастор стал подниматься. По его лицу сочилась вязкая кровь, отягчая веки, склеивая ресницы. Попытался протереть глаза ладонью. Было похоже, будто всё тело его словно омыли кровью. В проблесках воспоминаний пробудились последние мгновения его ожесточённого сопротивления, срезаемых точильным камнем волос и забивания им же враждебных пришельцев. Он задрожал. Тёмно-серый туман, скрывший всё — холодный, как самая долгая ночь — не позволял рассмотреть даже собственную руку.

— Боги, я никогда такого не видел… — дымка пара вырывалась из его рта.

Трава под ногами захрустела, покрываясь инеем. И раздался крик женщин, десятков рвущих связки голосов, слившихся в унисон.

— Ты должна быть жива. Должна…

Теплилась надежда, что она — Астрид, его душа, любовь, его женщина — должна быть среди них. Он, как смог, покачиваясь, устремился к пронизанному ужасом крику. Тело замерзало, и мозг, дезориентированный, не умевший сейчас определить стороны света, полагался на слух, но туман эхом рассеивал все звуки, быстро пожирая и их. Маяком служило бьющееся сердце.

— Я рядом, душа моя…

Его лоб упёрся в толстенные грубые прутья. Он протянул руки, навстречу двинулись с десяток нежных, оттенка чистейшего молока, тонких кистей и лиц, светловолосых и огненно-рыжих, прижавшихся одна к другой большеглазых перепуганных девиц. Среди них Кастора притянула и прижалась лбом его женщина. Она, учащённо дыша, медленно, еле слышно произнесла ему в ухо:

— Манахегни…

Ему, словно ударенному молнией, привиделась женщина, державшая младенца, — весьма необычной внешности и одеяния, с каштановыми волосами, — смотревшая устало и с любовью ему в глаза и произнесшая, не открывая рта, нарекая его «Манахегни». Это имя, данное родившей его, знали только мать и Астрид. Больше воспоминаний о своей матери он не имел. В деревне его младенцем нашла светловолосая женщина, принесла в свой дом и вырастила вместе с мужем, потомственным кузнецом. Воспитавшим и обучившим, как родного сына, считавшим его даром богов. И только своей женщине он открыл это имя, которое шептал, мучимый ночными сновидениями. Они говорили об этом единожды, и мужчина запретил упоминать его имя, нёсшее в себе боль невозможности вспомнить, откуда он.

— Спаси нас…

Астрид вывела из оцепенения. Мужчина, протянув руки, обнял её, крепко сжав и приблизив к себе.

— Вы видели их?

Позади взметнулось пламя, он повернулся и в тумане узрел пылающий огонь, а за ним шествующих людей в чёрной униформе и противогазах, скрывавших лица. Кастор решил, что обезумел, когда на него в прыжке с занесённой для удара длинной палкой с тёмно-зелёным утолщением бросился неприятель в невиданной форме с белой повязкой, на которой чернел гнетущий четырёхконечный символ с изогнутыми вниз концами, — зажмурился, ощущая, что огонь и туман видит не впервые. Открыв глаза, обнаружил, что призраки неведомых людей и одежд испарились, а на него нападает тот же жуткий противник, но в смердящих доспехах, с израненным телом, увешанным костями и головами животных. Кастор-Христофор видел безумные глаза налетающего врага, его лицо, скрытое маской-шлемом из волчьего черепа великого размера, разящего вонью, как и всё остальное. Вмиг сбросив с себя оцепенение, развернувшись, он успел схватить пламенную дубину и, сжимая её обжигаемыми пальцами, оскалившись, свободной рукой пробил прямо в волчью пасть, почувствовав проломившийся под ней нос. Нападавший, опрокинутый ударом, упал навзничь, обмякнув на земле. Кастор с трудом попытался разжать кисть — опалённая горящим раствором запёкшаяся кожа прилипла и отдиралась от плоти, не желая легко отделяться ни от дубины, ни от его костей. Он левой рукой взялся за не охваченное огнём основание, служившее рукоятью, и резко отдернул. Ладонь прогорела до кости и заполыхала, пропитавшись раствором. Он степенно и даже не дёрнувшись сжал, скалясь, её в кулак. В глубине тумана увидел тёмные очертания и смутно пробивавшийся свет. С десяток разбойников в своей жуткой амуниции из расчленённых тел приближались, становясь яснее; рвота подкатывала судорогами из-за донёсшейся вони «доспехов» лиходеев с диковинными и грубыми полыхавшими дубинами. По пути они вырубали очнувшихся, как и он, мужчин, и добивали пожилых женщин и стариков. Позади Кастора находилось ни много ни мало — три клетки с юными женщинами. Он не понимал, зачем их бросили и вернулись вновь. И каким же умом было создано приспособление — не иначе как с помощью ремесленников, в чём он не сомневался, и отродья, призвавшего колдовство, — дабы скрытое в лесу орудие было способно изрыгать это застилавшую всё вокруг всепоглощающую пелену.