КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 11)

Кастора схватила за щиколотку ослабевшая рука лежащего орка. Он почти что беззубым ртом, лишённый теперь даже прежнего подобия человеческому облику, попытался пробормотать:

— Добей меня… человек… — Кастор воззрел на него с отвращением. Орк, поняв, что милости не ждать, захохотал насколько мог громко, выкашливая кровь. Он залился жутким, скрипучим и громогласным смехом. — Ты сделал свой выбор, человек. Так, храбрые сыны, — обратился он к войску. — Вас с бабами стоит запереть, или вспомните, кто вы?! Одолеть человека сами сможете? Или мне и отдохнуть нельзя?! — рявкнул он через силу. Орки стали подходить к Кастору увереннее. — Не смейте убивать, свяжите его для меня!

Кастор, подкинув меч, уверенной рукой метнул его подобно копью, пронзив глотку одного из орков вдалеке, и, выхватив короткий клинок у ближайшего к нему, пронзил его голову снизу через подбородок и принялся отбиваться от остальных. Ему не хватало щита, но орки их никогда не использовали. Кровопролитная битва продолжилась с новой силой. Весь в порезах, избегающий смертоносных ударов, он упал на спину, и жилистый длиннолапый орк принялся колотить по его груди широченными кулаками, лишая возможности вдохнуть. Они все навалились на него и повязали бараньими жилами. Бьёрн Храигром с трудом встал, отказываясь от помощи. Он поднял Кастора за оставшиеся волосы, оторвав от земли и облизываясь, всматривался уцелевшим глазом; другой же болтался, разбрызгивая кровь. Смердящее дыхание обдавало и за метры, а он таращился впритык; взяв закруглённый клинок, поднёс его к промежности Кастора:

— Здесь есть твоя женщина, среди пленённых…

— Нет! — выпалил мужчина, чувствуя, как клочки волос рвутся вместе с лоскутами кожи, отходящими от черепа, под тяжестью его тела.

— Человечишка, не торопись с ответом. Я интересуюсь, время ли отсечь твоё мужское достоинство или оно тебе ещё пригодится… — орк загоготал. — Выдвигаемся!

Кастора кинули на коня, и он ощутил себя неимоверно слабым. Его трясло. Я должен выпутаться, должен всех спасти! — кричал внутренний голос. Молил богов даровать ему силы.

Женщин и мужчин водрузили на телеги. Кастор не мог это видеть, свешиваясь вниз головой с лошади. Лицом он упирался прямо в защищавший животное от ударов гниющий кусок рёбер, по которому копошились личинки, а от движения из прогнившей плоти вылетала расплодившаяся внутри мошкара, пробуя на вкус лицо потревожившего их неспешную трапезу. Ошалевший от вони и слабости, распространившейся по телу, что выплеснуло всю силу в бою, он временами отключался. И в дымке — не ручаясь, сон или реальность перед ним, — видел проезжающую телегу с женщинами, среди которых была она, его Астрид. Синева её глаз и белоснежный стан, столь волшебный и чистый — величественный, одинаково естественный и среди воцарившегося кромешного ада, и меж благолепия райских земель, — застилали сиянием ему глаза, даря тепло и надежду.

Его женщина укрепляла и придавала сил, даже будучи заточённой, не теряя ни на миг надежды на него, представшего сломленным, изувеченным, побеждённым… Она любила Кастора и уповала на него так, что фантасмагоричность верования отступала и становилась не мечтанием, а провидением.

…Он сумеет спастись и вызволить нас… Не допустит гибели! И будет жить, даже если суждено рассыпаться и собраться воедино, не допустит зла в наш мир, обретя себя в трёх лицах! — пророчествовала Астрид о нём.

— Только не спать… Не смей отключаться… Я смогу… Смогу… Я освобожу… — он потерял связь с реальностью, забытьё унесло его в чернеющую воронку.

Глава 2. Перевёрнутый Мир

Солнечные зайчики перескакивали с глаз на губы в такт волнующимся ветвям; облысевшая берёза за окном статно возвышалась перед многоэтажным домом. На одной из веток, раскачиваясь по воле ветра, сидел ворон, напоминая профессора, обдумывающего нечто важное, заложив «руки» за спину и видя всё колючими бусинками глаз, которые были так схожи с крест-травой, или, если пожелаете, кукушкиными слезами, или просторечно — волчьей ягодой. Но, как ни назови, окаймлённые покрасневшей кожей, подобные безднам глаза конкретно этого ворона вряд ли несли смерть, что должна обитать на дне пустых колодцев; из очей птицы изливалось знание живительной влаги времён, способное спасти многие судьбы; и ворон наблюдал за всем.

Солнечные зайчики защекотали веки. Ссохшиеся, обветренные губы сморщились, когда Христофор открыл левый глаз. Он протянул руку — ладонью навстречу окну — солнечные блики заскользили по лицу меж растопыренных пальцев. Горло саднило от жажды. Поморщившись, он попытался облизать губы шершавым языком. Различил сидящую в углу комнаты, спиной к нему, ту самую девушку, что освободила от ножа и перевязала рану. Спасительница, полностью захваченная процессом, что-то выводила на бумаге. Мужчина решил осмотреться и потёр затылок, начав массажировать затёкшую шею. Приподнялся, опираясь обеими руками на диван, и осмотрел ноги, откинув плед.

Христофор был в своей вонючей рубашке и свитере, но совершенно голым ниже пояса, и в тёплых, незнакомых двойных носках, и вдобавок дальше шли вязаные, натянутые поверх остальных. А располагался он на пелёнке с огромным растёкшимся медным пятном. Отчего его пятая точка была холоднее пломбира в детстве.

А в детстве мороженко-то охлаждали по ГОСТу, как следует…

Ему стало неудобно за плачевное состояние своего тела — сильно разила вонь, — и прогнал чувство не поддающегося описанию стыда оттого, что обмочился во сне.

Это нежное создание сумело меня переодеть и подстелить пелёнку, как несмышлёному щенку!

Христофор попытался привлечь интерес девушки, занятой то ли черчением, то ли рисованием, и никак не обращавшей внимания на пробуждение гостя.

— Хозяюшка! — она испуганно обернулась, схватившись за шею рукой. Да уж, его зычный голос прозвучал слишком хрипуче и грубо. Он сам не ожидал; откашлявшись, продолжил:

— Я прошу, кхм, прощения. Я не хотел пугать. Прости меня. И спасибо. Правда, по-человечески спасибо тебе. И извини ещё раз, что я… Так наследил… Я уйду. Могу ли я попросить мои брюки? И…

Она, не отворачиваясь от него, собрала бумаги — рисунки с карандашными набросками: безымянный город; спирали, открывшиеся в небе; щупальца вместо голов на человеческих телах, обступивших накренившийся автобус; и перевёрнутые пирамиды с тремя бронзовыми глазами; пятки и руки величиной с футбольное поле, шарящие в лесах; и тела, скрытые в небосводе за облаками, оставленные для фантазии тех, кто снизу; хозяева грибков, сцеплявших наваленные кучи тел; клочки с текстами на неведомых языках. Девушка, искоса поглядывая, сложила их все в объёмную папку с торчащими страницами и закрыла её, подвязав тесьмой. Поднялась, оправляя серую юбку, доходившую до колен, и подошла к Христофору, похожему на побитого жизнью пса. Он немедленно прикрылся пледом. Она откинула покрывало, встав на колени перед ним, потянула за пелёнку и, забрав, вышла, ничего не говоря. Спустя время, вернувшись с новой подстилкой и его выстиранными брюками на плече, подошла и стала пытаться приладить пелёнку под него. Христофор краснел и жмурился, ругая про себя беспомощность, что сопровождала его подобно проклятию, и свою внезапную растерянность. Девушка, засучивая штанины брюк, пыталась продеть в них его ноги, но мужчина схватил её за запястье:

— Извини, но позволь я сам.

Она испуганно попыталась вырвать руку, округлив глаза; заколотила по нему и свалилась на пол, когда он вмиг разжал пальцы.

— О боже, прости! Прости, пожалуйста.

Она поднялась. На тыльной стороне запястья левой руки был вытатуирован знак — очень, просто до жути знакомый Христофору. Он увидел огонь, леса, стариков, плачущего ребёнка и то, как мужчина на дощечке вырезает идентичный знак и протягивает рослому мальчику, который, не отрываясь, смотрит серо-голубыми глазами на пухлые и мозолистые руки. И голос того мужчины явственно говорит ему:

— Указывающий путь, — прошептал Христофор, не отрываясь рассматривая девушку. Она бросила взгляд на левую руку и опустила рукав чёрной водолазки. — Да? У вас интересная наколка. Простите меня. Мне кажется, я её видел раньше. Что это?

Она с сомнением во взгляде уставилась в пол и, скрестив пальцы, большим заскребла по костяшкам левой ладони.

— Пожалуйста, ответь мне. Я сам не знаю, но это очень важно…

Она отвернулась и посмотрела на свой рабочий стол. И, поднявшись, засеменила к нему, взяла небольшой блокнот на пружинке и красивый карандаш с блестящей алой стразой вместо ластика. Вернулась к Христофору, сев по-турецки и прислонившись к дивану, вывела крупные буквы и протянула блокнот.

— Вегвизир… — прочитал он. — Что это?

Карандаш заскрежетал вновь, явив строчки расположенных под наклоном букв:

— Обретёшь верен Путь, коль отважен сердцем; и шторм, и болота смоют ложен след; видимыми станут стези, раз воззвал, не страшась, к Указывающему Путь, — его хрипота заполнила комнату, пока он читал. В сердце засвербело. Христофор испытал негодование и страх. — Вот как вы слова складываете изящно. Как ваше имя?

Девушка покраснела, застенчиво опустила взгляд и поправила чёлку; вывела мелко и небрежно, в отличие от того, сколько старания отдавала недавним текстам: