КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 12)

— Олёна, — он улыбнулся. — Интересное имя. Ты хохлушечка?

Девушка поджала губы, дёрнула головой, прищурившись, взглянула на него и, забрав блокнот, начала торопливо писать. Наконец, поставив жирную точку, с резким взмахом руки поднялась, ткнув блокнотом перед носом гостя.

— Мы не столь хорошо знакомы, чтобы вы со мной так фривольно разговаривали, — ошарашенно прочитал он вслух. — Тысяча извинений, Олёна. Я всего лишь неучтивый оборванец, которому удача улыбнулась стать гостем в вашем доме.

Её лицо расслабилось; она качнула головой к плечу и, смягчившись, написала новый текст, поднеся к глазам мужчины.

— Забыли. Я могу помочь тебе с работой. Ты любишь животных? — он начал спокойно, но в середине второго предложения оживился, перечитав несколько раз. — Работу? Да, разумеется, я буду рад работе. Но у меня нет паспорта, ничего нет, а восстановление… Но я очень сильный и трудолюбивый. Возьмут ли меня?

Она, улыбнувшись, перелистнула страницу и вывела текст, протянув вновь. Христофор помедлил, не отрываясь от её глаз; он подумал, не пытаются ли его обмануть. Уж больно всё приобретало добродушный финал. За раздумьями и не заметил, что слишком долго задержал взгляд на девушке и она, опять начав сердиться, сжала губы и потрясла рукой, вытянутой всё это время перед ним. Он, не спеша, перевёл взгляд на текст, медленно зачитав:

— Я гарантирую. — Она ещё и гарантирует! — подумал он, вскинул глаза и сообщил:

— Раз так, то позвольте мужчине надеть брюки.

Олёна улыбнулась. Свет из окна, ударяя в глаза Христофора, обрамлял её фигурку контражуром, касаясь плеч и рассеиваясь расплывчатым нимбом над головой. Девушка закусила пальцы испачканных чернилами рук. Бросила брюки поймавшему их Христофору и развернулась к окну. Ворон, спрыгнув с ветвей хилой берёзы, приземлился у окна, усердно чистя свой клюв об подоконник, как кинжал о точильный камень, глядя бусинкой глаза на них. Она улыбнулась, а ворон каркнул, ссутулившись, и сорвался в небо.

Глава 3. Безнадёжность Падших

I

И небеса разверзлись, — восстала тьма, что прежде была, освещаясь лишь сверканьем молотов и мечей, и копьев, скрежещущих по сверкающей броне… Пред вечностью порождёнными, окутанными тайной происхождения, зрел люд — пантеону их божеств слагая в ужасе песнь. И реки огненные и кровавые застилали небосвод; Светлые богини — властительницы вод и рек — сковали демонов, отправив в чрево земли, дабы человеческие создания топотали над ними; только детёныши Тёмных разрослись в лесах и горах, увязнув в лиходействе и срастаясь с болотами и тёмными уголками, преподнеся Слово и Дары властительнице Матери Природе, что милосердна и теплит в себе саму Жизнь, спасая от увядания всяко растение и зверька от мала до велика. Она покровительствует всякой жизни, связавшейся клятвой жить в согласии с негласными природы законами. И Песни историчны, правдивее их не сыскать историй; уж больно сердца в них вложено премного, а лаконичность возместить предлежит быть готовым тем, что в сердце откроют они память к минувшим временам. Были битвы пришедших незнамо откуда богов, поделивших мир на три части. Среднюю — уготованную существам плотским. Вершину унаследовать чистым, пройти священные Огонь и Воду Поднебесья, унаследовав край чистый и незаселённый — Аскендию, что даст обрести Ключи, коль если дух твой требует познать Начало Начал, отправившись в невозвратный Путь. И не смейте не верить преданиям! Неужто вообразили, что умнее самой Истории? Для таких уготован огня и тьмы нижайший уровень.

Сырая земля, служившая в ночлеге периной, таила в себе лики смерти, просачиваясь холодом в нутро; теперь же коварно, словно безжалостный слизень, затрудняла каждый шаг Кастора, хлюпая и заглатывая в ненасытное брюхо ноги по щиколотки. В отличие ото всех, кузнеца впрягли вместе с конями в телегу с захваченными женщинами — толкать, бредя следом за испражняющимися лошадьми, уже которые сутки среди сгущающейся дымки тумана по дикому лесу. Кровь на лице чернеющими пятнами засохла вперемешку с грязью, тело дрожало от холода и изнеможения. Он шёл в дурмане, не ощущая связи с реальностью, — моргая, только когда хвосты огромных животных, беспокойно отгоняя комаров, хлестали и его в придачу к конским бокам.

Внутренняя боль образовала симбиоз с внешней; поверженный дух и стонать уже не мог — всё смолкло, погрузившись в зябкую тьму.

С каждым тяжёлым шагом он видел раскромсанные тела детей и стариков, забитый скот. Их внутренности перемешались на полях; та малая грань, остававшаяся между человеком и животным, стёрлась. Только воспоминания хранили смех и лица. Он и во всём сумбуре шествия: подгоняемых громогласно лошадей и скрежещущих колёс телег, увязающих в грязи размытых лесных троп, слышал смех, музыку, живые россказни повидавших на своём веку старожилов. Всё это прекратило существование вовне и обрело обиталище в воспоминаниях Кастора. Он шёл, не моргая: запёкшаяся кровь, растёкшаяся по частично обритой голове, залила бровь и ресницы, сковав пол-лица.

Из едущей впереди телеги, обхватив стволы ясеня — прутья клетки, — на мужчину смотрела супруга, которая стала для него призраком; он не замечал её. Кастор стыдился любого обращённого к нему взора. И, тем не менее сохранив рассудок, боялся показать, что знаком близко с кем-либо из схваченных, дабы их не постигла ужасающая участь.

Бьёрн Храигром, облизывая кровь, тёкшую по бесформенному лицу, глядя зорко единственным глазом, мерно скакал на небывалой величины скакуне, наблюдая за Кастором. Разинув беззубый рот, глотал с хрипом воздух; нос сделался непригодным для этих целей, будучи снесён и забит застывшей кровью. Но выделявший его среди сородичей пытливый разум подавлял гнев предводителя — иначе он содрал бы заживо кожу с виновника (как это очень любил делать) и пустил идти, корчась от боли, с подсаженными личинками мух, — Бьёрн разглядел в обидчике чужеземную кровь и желал доставить его старейшим колдунам племени. Они-то в своих чернокнижных опытах познакомят обидчика с муками пострашнее, чем сдирание кожи и копошение едких насекомых. Нелюдь было загоготал от своих предположений, создавших в его воображении жуткие картины, но запнулся от боли, закашлявшись и вычихнув чёрно-болотную кровь из ноздрей, что мешала втянуть воздух носом.

Девушки, роптавшие в этот день, кричали уже громче, чем прежде себе позволяли. Он, пришпорив коня (чему инстинктивно последовало всё войско), воззрел на бесстрашных дев.

— Мы свободный народ! Это наши земли! — Христофор поднял голову. Он хотел, чтоб наперебой говорившие девушки замолчали, понимая ужасающие последствия, которые эти слова способны повлечь.

Ничто, кроме силы, не заставит прислушаться жестокие сердца.

— Мы находимся под защитой Короля! И он не стерпит, что на свободных людей… — к клетке подскакал Бьёрн Храигром. Девушка, взвизгнув, упала навзничь. Орк захохотал, напоминая гиену и медведя в одном лице.

— И что же за дитя у нас такое смелое?

Девушки боязливо столпились, плотно закрывая ораторшу, кривясь от хлынувшего смрадного дыхания вновь загоготавшего орка.

— А почему ты испугалась? Покажи себя, — как можно ласковее произнёс он металлическим голосом.

Девушка вышла. Она была самой маленькой по росту и самой бледной; впрочем, теперь сравнявшись по бескровности лица со всеми заключёнными. Не успела юница робко подойти, опустив глаза долу, как лапища орка, в одно мгновение проскользнув меж прутьев, схватила её за острый подбородок и жестоко притянула, больно врезав лицо в узкий проём.

— Отпусти меня! — она упёрлась руками.

— Отпустить тебя, деточка? — орк, вновь загоготал, откинув голову, пока не закашлялся, подавившись своей кровью. — Как тебя зовут? — продолжил он, вернув прежнее звучание мощному гласу.

— Суль!

В ответ орк, прищурившись единственным глазом, облизнулся и, проламывая прутья ясеня, выдернул девицу, начав заглатывать, подобно удаву. Крик разрывал её горло, покуда она тонула в его утробе, и оборвался, когда погрузилась по пояс, а орк, переламывая кости, дожевал тоненькие ножки, засосав с выпачканными в грязи и крови пятками.

— Вот и проглотили ваше солнышко! — ораторствовал Храигром. Он был подкован в языках и значениях имён. Монстр неспешно огляделся, наслаждаясь произведённым эффектом; смолкло всё и вся в округе.

Кастор сжал кулаки, упав коленями в грязь. Почувствовал, что если он ничего не сделает, если промолчит, то и сами камни возопиют, и земля разверзнется, выпуская огненные течения Тартара. Но камни, быть может, и желали, но промолчали, а земля — и не колыхнулась, хоть и могла…

Все пленные рыдали. Храбрейшие мужчины, сдирая ногти, врезались в прутья лицами, призывая орков на священную битву. Девушки отпрянули от прорванной решётки вглубь клетки. Бьёрн приблизился к образовавшемуся проёму, и они взвизгнули, пугаясь каждого движения главаря. Он одарил всех одобрительным кивком и взревел, обращаясь к своей гнилостной рати:

— Разобьём лагерь в этом лесу. Устройте большие изгороди из крапивы, клещевины, белены. Да воды людям натаскайте! И дайте им размяться. Не хватало синяков и пролежней! Разведите костры, и грибов с травами наварите им, — он облизал длиннющим языком кровоточащее лицо и спешился у ближайшего дерева. Умостившись на земле, извлек два моргенштерна. Било одного из них, внушительных размеров, из видавшего виды куска дерева, грубо обрамлённого железом (для массы и прочности) с торчащими шипами, солидным цепным подвесом соединялось с рукоятью. Другой — классическая палица с острыми многочисленными зубцами, усеявшими навершия этой незатейливой дубины. Так, скрестив руки и крепко держа в них ободранные рукоятки, предводитель, запрокинув голову, отдался сну и засопел.