КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 14)

Они остановились. Впереди стоял деревянный одноэтажный, косо стоявший домик с вагончиками по бокам. Колёса увязли в насыпи гравия. У грубо отлитого бетонного порога с недавно оторванными досками, след от которых напоминал примитивный орнамент, стоял высокий мужчина неопределённого возраста. В синих галошах, обтягивающих брюках с поясом, переливавшимся изумрудными чешуйками, белой рубашке в красный горошек, с деревянными пуговицами, и в дутой зелёной куртке нараспашку. Словно болезненный раритет прямиком из издохшей моды прошлого. Мужчина в огромных квадратных очках цвета фанеры и с зелёными зеркальными линзами курил. И не просто сигарету, а папиросу, выглядывавшую из пожелтевшего мундштука. Он, уперев руки в боки, оскалился, сверля их пристальным взглядом, и, словно юнец, тряхнув пышной белокурой шевелюрой, направился к пришедшим. Расчёсывая редкую щетину на щеке большим пальцем и одновременно указательным и средним взявшись за мундштук и, стряхивая пепел с папиросы, наклонился и дёрнул за бороду Христофора:

— Саечка за испуг!

— Какого?.. — возмущённо выпалил опешивший Христофор.

— А спасибо где? — мужчина, озорничая, толкнул его локтем в плечо и извлёк из внутреннего кармана дутой куртки серебряную флягу. — За знакомство!

И потянул было из ёмкости, но горловине было не суждено коснуться его губ, по крайней мере, в этот раз. Его с возгласом возмущения притянул за грудки Христофор, старавшийся не выпалить нецензурщину в присутствии девушки, в ярости невластный над сжавшимися губами и раздувавшимися щеками.

— Да я тебя!.. — пуговицы выскользнули из петель, расстёгивая рубашку и обнажая выпиравшие на худой груди ребра, жутко обтянутые кожей.

— Олёна, а кто он такой? — заикаясь, промямлил старик с артистично деланным испугом. — Утихомирь его!

Девушка вскинула голову и засмеялась. Не имея возможности издавать звуки, смеялась она от души, но старалась не раскрывать рот и заслоняла его тыльной стороной ладошки. Беззвучно отсмеявшись, Олёна нежно взяла кулак Христофора, своими тонкими пальцами разжала послушно размякшие мозолистые, освободившие странного мужчину с мундштуком.

— Олёна писала мне о вашей отваге и силе. Я вначале удивился, что в нашем прогнившем мире сохранился светоч спасения, но где ему быть, как не у сей чудесной девы, — изысканно отчеканивал странный человек, намекая на перевод имени Христофора, не отрывая глаз от оного. Впрочем, о направлении взгляда можно было только догадываться. Как ни всматривайся, стёкла отражали лишь смотревший в них мир. Высокий чудак протянул руку Христофору, который выглядел перед ним гномом на троне. — Величай меня Петрович!

Христофор с недоверием посмотрел на белоснежную ладонь, словно не знававшую тяжёлой работы. Перевёл вопросительно взгляд на Олёну, которая, зажав записной блокнот, держала руки у подбородка и одобрительно закивала. После этого снял перчатку и протянул ладонь навстречу. Но Петрович отдернул свою, топнув ногой и отдав честь взмахом у виска. Христофор не разозлился, видя краем глаза, как Олёна прыснула своим безмолвным смехом. Не мог сердиться на человека, которому непостижимым образом удавалось развеселить дурачествами эту тихую, добрую и так далеко уходящую в себя при раздумьях девушку. Правда, не верилось, что люди с выдающимися интеллектуальными способностями могли находить забавное в таком поведении индивидов. Но, видимо, во всём была недоступная предыстория, что могла служить мистифицированной прелюдией некоему обычаю. А возможно, смысла во всём не было. Христофор смотрел на этого странного человека и начинал догадываться, что будет у него работать. При всём своём аляповатом виде тот излучал настолько сильную и чарующую манерность, что походил одновременно и на лорда, и на чудаковатого профессора в наряде из альтернативных эпох, способных привидеться только в фантасмагорических снах. Петрович достал откуда-то свёрток, разложив пальто, которое продолжал носить несмотря на то, что оно было тысячу раз штопаное — всё в заплатках всевозможных оттенков, как дополнение к рубашке в красный горошек. Достал вызывающе торчавшие из карманов старые туфли из мягкой кожи, с надорванными шнурками и вывалившимся язычком. Опираясь о плечо Христофора, скинул свои сапоги, переобулся и, раскрасневшись, выпрямился. И только после всех этих действий обеими руками соизволил пожать руку инвалида.

Из оттопыренного кармана извлёк серую вязаную шапочку, которая предназначалась скорее для младенца, чем для взрослого человека, и поэтому не могла полностью скрыть светлые волосы, когда он натянул её на себя. Христофор непонимающе следил за манерными движениями. В какой-то момент за винтажными очками в удивительной оправе из дерева блеснули, переливаясь разноцветными оттенками, глаза. Мужчина такого никогда не видел. Ему сразу пришли на ум разноглазые хаски. Всплывал этот образ также и из-за седины, покрывавшей редкую щетину.

— Петрович, значит, — сказал, успокоившись, Христофор, поглядывая в сторону Олёны. — А по имени тебя как?

— Только Петрович!

— И всё?

— Этого будет более чем достаточно, молодой человек, — он перекинул в зубах мундштук из одного угла рта в другой, и сменившимся тоном панибратски отчеканил:

— А ты далеко не хиляк. Поехали! Введу в курс дела… Всего хорошего, Олёна! — он поклонился, раскинув руки, и замахал ими. — А мы с другом полетели!

— Подожди, ты уходишь? — удивился Христофор. Он полагал, она осмотрится здесь с ним вместе.

Олёна, опустив уголки губ, с грустью покачала головой. И, потрепав его по макушке, поцеловала в лоб и зашагала прочь.

— Ого-го, что тут творится! А Петровича не приобнимете?

Олёна, улыбнувшись, быстро вернулась, обняла Петровича, худого, как жердь, и возвышавшегося над ней на целых три головы, после чего поспешила обратно.

— Я думал…

— Что ты думал? У девчонки занятия в колледже искусств.

— А, да, точно…

— Поехали, братан, — тон и манеры Петровича претерпели чрезвычайные изменения, как только Олёна их покинула.

Он зашёл за кресло и, взявшись за расшатанные «ручки», стал толкать вперёд. Дешёвое приспособление увязало в грязи и гравии, но совместно с усилиями Христофора, налегавшего на колёса, они преодолели расстояние до бетонного порожка. Импозантный мужчина, поправляя на носу съехавшие очки, неодобрительно взглянул на грязные колёса, зашёл внутрь вагончика и вышел с тряпкой. Присев на корточки, обтёр колёса. Христофору стало неудобно, и он подумал, что погорячился с мнением насчёт этого человека — чем-чем, а высокомерием он не страдал. А проявленная вначале небрежность и грубая шутливость, только подчеркивала, что Петрович не видит в Христофоре инвалида. И теперь даже не пожалел отличной впитывающей жёлтой тряпки и не побрезговал с такой аккуратностью протереть колёса. Сосредоточенность лица он принял за знак, что Петрович жалеет о решении взять на работу колясочника, и он здесь исключительно по блату. Теперь необходимо приложить все силы — нет! — сделать то, чего он не мог в глазах здоровых людей: трудиться, не ища ни оправданий, ни извинений в своей инвалидности. Ведь она сделала сильнее его мышление и, следовательно, его самого.

— Да, сложно, небось, когда ты на колёсах…

— Так, пустяки… Петрович, так что это за место?

— Деловой вы человек, Христофор. Мне это нравится. Собственно, это… — он, покончив с вытиранием колёс, выпрямился, прогнулся в пояснице, кряхтя, и, бросив тряпку, с усилием перетащил его в кресле через порог — в прихожую.

Внутри пахло сыростью и краской, деревянный пол и стены были выкрашены в коричневый и голубой. Петрович прокатил нового работника в другую часть, через пристроенную хибарку, и вывез во двор, откуда разило мочой и дерьмом. Куча сколоченных деревянных клеток с кошками и собаками, а также больших вольеров. Скулящие, мяукающие животные — от породистых до очень странных помесей, с ужасными прикусами и расцветками.

— Собственно, это моя мечта. Бизнесом не назвать, содействуют единицы, но я и создавал его для того, чтобы помогать зверюшкам.

— Это? — в глазах Христофора было удивление. Такого он не ожидал. Рыжий кот Марио поглубже спрятался, спустившись под курткой к животу.

— Простите, — Петрович оставил ручки кресла, прошёлся по гравию к вольерам и, развернувшись, развёл руки. — Это мой приют для животных. А вот тот вагончик оборудовал под операционную, и там особо тяжёлых держу в тепле, пока в коробке из-под холодильника, но… кхм… И приглашаю ветеринаров, чтобы прооперировали, если есть возможность и монета на эту самую возможность… Ну, то, что не могу. Если глаз выпавший, я зашью, благо раньше фельдшером был. А когда каждая копейка на счету, а действовать надо быстро, то и не такому научишься. Тут, как видишь, вольеры и клетки — кое-как оббил, внутри солома. Благо есть фермер один с добрым сердцем — всегда, как бывает в городе, подвозит мне тюк-другой. Чистейшая солома, скажу. Хоть чай заваривай. Им, пожалуй, и попотчую тебя, с мёдом и пряниками. Голодный?

— У меня нет слов. Я думал…

— Что у меня тут дети, как у крупных компаний-миллиардеров, — технику и кроссовки собирают да штопают? Всю жизнь босиком ходя. Не-е-т. Я разочарован в вашей фантазии, Христя. В общем, давай тебя накормлю. И рыжего твоего. Вот уши спрятал, лисья морда! — он потрепал по голове выглянувшего Марио, юркнувшего обратно. Христофора кольнула до жути знакомая фраза. Но где и когда он мог её слышать — не припомнил. Петрович тем временем разглагольствовал, проводя своё подобие инструктажа: — И примешься за работу. Комнату тебе дам, в том вагончике. Я там тоже сплю порой. Делить будем. Там кресло раскладное и диванчик. Диванчик, он за мной всегда. Очень уж для моего остеохондроза он хорош. Понял? Вот и славно.