КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 15)
Петрович зашагал, а вслед за ним у Христофора не получалось сдвинуть колеса. Тот и не обернулся, громко проговорив:
— Давайте, Христя, поторапливайтесь. Я первый и последний раз вам помог заехать сюда. Выезжать отсюда будете сами.
— Не называй меня так. Я Христофор! — остывая от восторга, прокричал он. — Как-то это не по-эллоски звучит…
— А ты кто? — остановился Петрович.
— Я эллосовец!
— Что-то на эллосовца ты не смахиваешь. Скуластый, тёмный, только бледный. Дорогой мой эллоский друг, никак вы прямое последствие трехсот лет ига Золотой Орды.
— Какой Орды?
— Неважно!
Петрович лукаво усмехнулся, глядя на раскрасневшегося от обиды Христофора. Тот с усилиями, кренясь из стороны в сторону, смог сдвинуть своё кресло, ставшее неотделимым, как раковина от улитки. Однако, сумев добраться в указанное место, обнаружил, что и в этом вагончике пахло сыростью, а вместо краски — опилками, которые почти незримо витали в воздухе и раздражали ноздри. Всё было очень ветхое и сделано не пойми из чего. Его работодатель взял закопченный чайник, наполнил водой из прибитого к доскам рукомойника и водрузил обратно. Ругался, когда походная конфорка на газовом баллоне наотрез отказалась зажигаться, пока Петрович не сообразил заменить баллон новым, валявшимся в шкафчике с болтающимися дверцами и облупившейся краской.
Петрович и вправду заварил солому с разнотравьем и крапивой — как он пояснил,
II
Работы было очень много. Всё оказалось сложнее, чем Христофор ожидал. Никак не уступало его прежним обязанностям в станице, даже в чём-то превосходя их. До ночи он оттирал экскременты и мочу животных в вольерах. Правда, и мешало и одновременно делало легче и благодарней его «клининговую» работу то, что она сопровождалась обилием ласки и обниманий от нескупившихся обитателей «зверинца». На них «пшикал» Петрович, говоря, чтоб не мешали делать работу, — и они, странным образом, внимали его словам. Благо Петрович, как оказалось, заранее соорудил для Христофора швабры и мётлы, закрепил крючок позади коляски — под ведёрко. Кормить пока не доверил, оставив все эти заботы себе. Разнося чан с кашей — прежде чем накладывать еду, промывал все миски и тазики. Петрович показывал, рассказывал, потягивал из фляги и проверял каждую животинку с непередаваемым теплом и заботой. Все визжали и радовались, когда его руки их касались. Всякий желал улучить тепла и боролся за еду с собратьями. Каждый квадратный метр требовал тщательной уборки, а животных было слишком много, так что даже их двоих было недостаточно. Хоть Петрович и был хозяином, он трудился, словно эмигрант, которому нельзя возвращаться на родину, не добившись признания в чужой стране. Ему не перед кем было отчитываться, он сам ставил себе планку. И как из его слов понял Христофор, имел не один бизнес, а это была отдушина. Дань зверушкам, которые не могут позаботиться о самих себе в условиях холодов и перед опасными и бесчувственными поселенцами каменных джунглей. Так за беседами, порой наивными и даже сакральными, они провели день. На территории Петрович развёл костёр и, погревшись, раскалил булыжники, которые отнёс под чёрный брезент — импровизированную парилку. Где и помог своему гостю и работнику помыться, попариться, дал потёртые пижамные штаны и матроску со старым пальто. И помог, докатив до спального вагончика. Там, благо, был оборудован санузел. Только в кресле туда въехать не представлялось возможным из-за крохотности туалетной комнаты. Но Христофору было не привыкать. Благо, не переворачивающееся ведёрко, а настоящий туалет, с рукомойником внутри и небольшим окошком, затянутым зелёной сеткой. О чём ещё можно мечтать? Вскоре мужчина провёл ладонью по застеленному, чистому, хоть и побитому молью, белью. И сладострастно жмурясь в предвкушение сна, вздрогнул от грубых толчков в плечо. Петрович протягивал несколько карточек.
— Вот и оплата за день, Христофор. Договора по найму предоставить не могу, зарплата меньше минимальной. Триста цифрокоинов в день и трижды в день еда. Пообедали сегодня, а вот с ужином… Есть только коньяк и водка. Завтра закуплюсь. Добрых снов.
Христофор с осторожностью взял наличность, тупо посмотрел на них:
— Я уже думал, никогда денег не буду получать. Раньше зарабатывал столько, что в день мог таких с сотню строить… — он махнул головой на подворье.
— Это на что ты намекаешь? Недостаточно хорош мой приют? Ну извините, Христофор, что вот так. Работы ещё много, если б была поддержка.
— Нет-нет! Петрович, я имею в виду, раньше такие огромные суммы были у меня в руках — и всё уходило, я даже объяснить не могу, на что… Не берёг денег. И мир не видел, и не сделал ничего хорошего. Вообще ничего. А ты… — сказал с уважением, стараясь подобрать слова, которые бы не выглядели как лесть. Он искренне испытывал культурный шок от увиденного.
— Принято. Хороших снов, — Петрович удалился, отсел на диван, который даже не застелил, откупорил бутылку водки, и залпом, без всякой закуски, принялся быстро пить. Христофор раньше не видел, чтоб употребляли такими темпами. Петрович оторвался, оставив чуть меньше половины, и, выдохнув раскрасневшимися губами, предложил:
— Будешь?
— Нет, спасибо. Доброй ночи.
— Доброй! — посмотрел, как раскладушка перевернулась от ткнувшегося в неё кресла инвалида, когда он собрался ко сну. Молча оставаясь на месте, Петрович наблюдал, как Христофор с усилием поднимается, пытается перелезть на постель, падает с неё, переворачивается и с пола старается залезть на отъезжающее кресло. Хозяин ночлега и не думал даже подходить, отпил ещё, наблюдая, как Христофор не решается вновь лечь на раскладушку, что так и норовила перевернуться при каждой из его многочисленных попыток. Отпил ещё из горлышка и, соскочив, переложил с дивана ортопедическую подушку, а с раскладушки обычную на диван. Улёгся, скрипя пружинами, и, поворачиваясь спиной к Христофору, буркнул. — Ложись на диване!
— Но… — Христофору стало неудобно, стыдно, ненавистно за своё состояние, он ударил себя со всей силы в ногу кулаком, сжал зубы — ничего не почувствовав, разозлившись от горечи… Он подумал о спине Петровича, и вообще было очень стыдно. Мужчина сидел на полу, держась рукой за подлокотник коляски, и попытался уговорить нового друга, понимая, что не может спать на раскладушке. — Петрович, простите! Петрович, слушай, я постоянно спал сидя в коляске, ложись на свой диван.
— Ты что, не слышал? На диван ложись! — зло прогремел хозяин приюта, даже не повернувшись.
Христофор оттолкнул рукой свою коляску, направив её к дивану, на руках дополз до него и взгромоздился с пола. Улёгся, испытывая стыд, но усталость быстро усыпила, не позволив заняться самобичеванием. Он чувствовал, что в его жизни происходит судьбоносный момент, и ему просто необходим сон. Зевнул, и россыпь звёзд погасла в смежившихся веках, затянула тьма, начавшая переливаться лиловатым свечением.
Петрович, приподнявшись на раскладушке, оглядел соседа и, сердито перевернувшись на спину, стал моститься головой на подушке, чувствуя, как его тело на провисшей ткани почти касается дощатого пола. Поднялся, посмотрел в лицо блаженно спавшему Христофору, покачал головой, сплюнул через плечо и укрыл гостя, а сам вышел в кухоньку, достал из жужжавшего холодильника бутыль дешёвой водки и из горла опорожнил почти всю бутылку. Затем уселся на старый стул, сложил руки на столе, водрузил на них голову и засопел.
Глава 5. Воспаривший во Тьме, но разлучённый с Душой
Лес покрылся инеем; солнце не выглядывало, как прежде, разрешая только тончайшими лучами поиграть на земле золотом. Вычищая меж клыков остатки запечённых белок ногтем мизинца, орк сидел и морщился, глядя на пасмурное небо. Даже птицы не летали. Лагерь казался вымершим — со спящими людьми, припорошенными слоями снега. Орк поёжился; он был молод, но невероятно коренаст для своего возраста. Он вспоминал, как перед отбоем сын их короля — Бьёрн Храигром — приказал всем омыться в студёной речушке, переодевшись в облегчённую броню, перебитую из доспехов людей, и теперь мучился сильным насморком. Алый, с желтушно-белым налётом язык облизнул широкий нос с растопыренными ноздрями, поймав на себе с трудом продиравшийся сквозь густые облака лучик. Скосив глаза, орк из низшего сословия с детским интересом наблюдал на своём лице солнечного зайчика, пока не получил по затылку от гогочущего старого орка. Они не имели конкретных званий и рангов по военной службе, но определённо были на одном уровне. Подшутивший орк, пройдя несколько метров вперёд, принялся мочиться. Юный, потерев плечи, последовал примеру старшего товарища, подошёл, встав рядом и низким голосом шутливо подметил насчёт валившего от них пара:
— Да, не хватало, чтоб земля зашкворчала, — разлился грубый смех невпопад.
Язык, на котором они говорили, столь резал слух, что было неясно, как мог передавать особенности юмора или касаться житейских сторон. Казалось, всё, что им можно было выразить, относилось к смерти, убийствам, пыткам, либо не имело смысла вовсе.