КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 6)

Дощатый пол, на нём загаженный красный ковёр с пугающим орнаментом: вроде бы узоры, а стоило присмотреться — подобия лиц не из этого мира; и тараканы. Вездесущие тараканы. Мелкие, что блохи, и громадные, потемневшие, размером чуть ли не с разъевшуюся мышь.

Какое омерзение он испытывал к ним! Будучи неспособным даже объяснить природу ужаса и ненависти. Почему именно от них бежали мурашки по коже, появлялось желание выбежать и одновременно — размозжить всех и каждого… Боязнь заразы; неизвестность того, что несли их лапки; безотчетный страх и пред разумом этих гадов…

Христофор выдохнул пар изо рта и вспомнил, как, совершенно вымотанный и промёрзший, лежал на полу, мучился от трёхдневного запора, знобило, и всё же какое тепло растеклось после съеденной лапши и выпитого бульона, который она не успела в себя полностью впитать. Мужчина лежал, чувствуя, как спазмирует поджелудочная, воспалённая из-за отсутствия адекватной пищи — злаков, белка, овощей; к гландам поднимается желчь, жёлто-белый налёт на языке, кажется, уже превращается в песок, захватывая сухостью. И вдруг страдальца отвлекло какое-то движение рядом. Шорох почти неслышный, но Христофор повернул голову. Упавшее ядрышко от сваренной гречи и небольшое, просвечивающее золотом предзакатного солнечного луча, тельце — держится передними лапками и кушает, ничего и никого не замечая, кушает ядрышко гречинки. Христофор умилился. Он не испытал отвращения. Древесного цвета таракан, полностью просвечивающийся лучом солнца, которое из-за облаков, то касалось его, то исчезало, был голоден и измождён не меньше, чем сам Христофор; исступлён голодом.

Мужчина помнил, как в их комнатах скрытно пробегали тараканы всех мастей в ночи и тени, а затем, привыкнув к людям, стали и днём появляться с дюжей наглостью. Это злило, обескураживало, приводило в отчаянную ярость — и он давил их тем, что попадалось под руку, а сейчас видел взрослого таракана, такого же потерянного, как и они все, голодного… Радующегося крошке с их стола. Лежащий на полу и сам был бы не прочь поесть отварной гречи, многие проблемы бы ушли, но её ели те, кто держали их в доме — закрывали, открывали, собирали с улиц. Христофор, перекатившись на плечо, придвинулся ближе к трапезничающему таракану — так, чтоб не коснуться щекой досок, которым давно требовалось шлифование наждачной бумагой, убравшей бы коварные занозы, что проступали и через истончившийся воняющий ковер.

Усики, как антенны, ловящие неведомые сигналы, двигались взад и вперёд своим поочерёдным ходом, таракан уже вгрызся так, что голова погрузилась в гречинку.

Дверь открылась, до слуха донёсся скрип и громкие голоса. Христофор захотел убрать собрата по голоду. Длинные усики, превосходящие тушку своего хозяина, замерли, встав торчком, таракан вынул головку и посмотрел на Христофора. Солнечный луч упал на насекомое, снова сделав прозрачным, золотым.

Зрачки расширились; он услышал голос, чем-то похожий на тот, которого не замечает погружённый в слова человек, читая что-либо: «Его нужно спасти… Безмятежное существо…»

Христофор достал салфетку из кармашка на груди и потянулся, чтобы аккуратно взять таракана. Тот вмиг вознамерился убежать, но Христофор уже его коснулся. Он осторожно поднял салфетку, перевернул и увидел, что нежное тельце таракана наполовину расплющилось. Какая-то жижа вышла из заднего прохода. Насекомое корчилось в неслышимой его уху мучительной агонии.

Страдание, а не спасение я принёс…

Добрый порыв, а… Он решил, что будет вернее избавить от мучений существо, и сжал указательным и большим пальцем через салфетку. В лицо брызнули внутренности: сопливая бежевая жижа. Христофор не ощутил злости, переживания, не выругался. Лёг на спину и опустил руку на пол, сжав в кулак салфетку. Стал смотреть в облупившийся потолок и на провод с проплавленным цоколем, вместившим в себя ультрасовременную энергосберегающую спиралевидную лампу. Мужчина не видел. Не слышал топота ног. Лиц, голосов. Всё стало неважно.

Какое оправдание у меня будет в том мире… Человечество достигло совершенства в способности дистанцироваться и теперь убивает всё что угодно, ничего не испытывая, наделяя высшим смыслом, фиксируясь на фатуме и возводя примитивные пережитки во главу всех своих начинаний. Сосредотачиваться на вкусе, а не на том, что ты убиваешь корову, которая способна выносить и родить новую жизнь, вскармливать, заботиться и любить… Человечество удобно надело блестящую шкуру, которая тяжела и непрактична, игнорируя то, что неисчислимое множество животных — матерей и отцов, их детёнышей — прошли через мучительную операцию живьём, чтобы с них стянули мех. Человек убивает всё, что ему угодно. Погребает идею любого изобретения, превращая в продукт и очередное устройство для добычи призрачного статуса шаткой власти. Призрачно — всё…

Христофору стало жутко.

Любая красота, любое знание, что окружает, прикоснись мы к нему со всей нежностью, на которую только способны — покалечим. Калечим всё. Жизни, себя, мечты… Мы не те, кто может в чём-то быть уверенным; мы не те, кто может спасти… И спастись…

Он выдохнул горячую дымку изо рта и огляделся, передёрнув промёрзшими плечами.

II

По заснеженной улице потянулась шумная толпа людей, одетых не пойми во что — мужчины в шортах и шлёпках на босу ногу и невероятных тулупах, натянутых один на другой, словно капуста; кто-то в больничных халатах с неприкрытыми полужопиями, а кто-то и с балетной пачкой на лысой голове. Толпа улюлюкала и плясала; кто-то пел, шагая и периодически выдавая танцевальные па, а кто-то, уйдя в себя, крутил руками, смотрел под ноги, шептал, истерически дёргая каждой мышцей лица. Христофор вспомнил, что в психиатрических лечебницах содержались только опасные для себя и общества или те буйные, на которых заявили. И однажды некие врачи выдвинули теорию, будто понятие сумасшествия слишком расплывчато. Исторически так сложилось, что были талантливые деятели науки, творческие личности, страдавшие от неврозов и психозов, проявлявшихся самыми безумными выходками. И у такого типа людей с особенностями мозговой функции, незаслуженно принятыми за расстройство, на самом-то деле просто иное восприятие реальности. Которое и будет ключом к гениальности. Оттого и были учинены такие парады. Психического здоровья… Он улыбнулся и опустил голову задремав.

III

…Перед Христофором появилась тень, заслонившая солнце. Перед этим было хрумкание снега — шаги удалившихся было, прошедших мимо, но внезапно вернувшихся ног, — и вновь тишина. Он поднял голову — о чудо! — Валерия. Перед ним была она. Валерия. Он не верил.

— Боже… — улыбнулся ей посиневшими и потрескавшимися губами. — Что ты тут делаешь?

— Что они с тобой сделали, мой мужчина… — она застыла в ужасе, непроизвольно вскинув ко рту не желавшие поддаваться возрасту руки.

— Лера, это опасно, везде фискалы… — он затравленно посмотрел по сторонам.

— Грек в тюрьме.

— Как? Он же купил всех…

— А попался, как и легендарный гангстер ушедших эпох. Он не платил налогов. Понабрал бизнесов, дурак, и не проследил.

— С ума сойти!

— Ты свободен!

Христофор не понял, что она сейчас сказала и недоумённо застыл. Мельком пронеслась мысль, что стал похож на дурачка Митьку, такого доброго и необъяснимо сильного. Подарившего чёрного кудрявого барашка с белой звёздочкой на головке той девочке в станице…

Она обошла его инвалидное кресло и, взявшись за ручки, покатила, хрустя по снегу. Странное зрелище: изящно одетая роскошная женщина и грязный, запущенный калека в многослойной ветоши, пережившей не одного владельца.

— Что ты делаешь? — он, взволнованно не веря происходящему, стал оборачиваться, придерживая сломанный карабин на поясе, страховавшем от падения.

— Пойдём, поедим хорошо, — она поцеловала его в щёку, ничуть не брезгуя, и нежно принялась оттирать помаду.

— Да подожди, как так… Я… Как всё… Как свободен?.. — он не верил, но глубоко внутри уже начал осознавать это и, сам того не ожидая, почувствовал, как по впавшим от голода щекам побежали слёзы.

Валерия, остановившись, обняла за шею, уткнувшись подбородком в его плечо.

— Всё теперь будет хорошо… Боже, ты весь ледяной… Твои ноги… Ты босиком… — с ужасом заметила она.

— Носки в карманах, да они и не греют совсем.

Она, резко обойдя коляску, настойчиво принялась растирать его босую пятку. И поняв, что безрезультатно — вбила в поисковик смартфона обувной и спортивный магазины. Вскоре, с трудом закатив в торговый центр и не раздумывая, не чураясь вони от него, переодела его в термобельё и тёплые новые вещи, не забыв укомплектовать несколькими парами обуви; после чего покатила в ресторан на новом и широком кресле с высокой спинкой. Заказала шашлык и коньяк, как Христофор любил, и вина для себя. Глоток обжёг его обветренные губы и горло так, будто он пил впервые. Впрочем, и опьянел мгновенно. Перед ними поставили шикарные яства: салаты, лаваши и шампуры с изумительно благоухающим и аппетитным мясом, соусы, гарниры. Безликий юноша-официант стянул столовыми приборами пару кусочков шашлыка Христофору на тарелку и, налив вина, удалился. Валерия, улыбнувшись, подняла бокал. Он, не раздумывая, вторил ей.

— За твоё рождение заново, Христофор!