КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 5)
III
Касскандр проснулся с мокрым от слёз лицом. Ему опять стало тягостно на душе. Он чувствовал, что не способен ни сфотографировать, ни написать, не живёт, а существует в ожидании, будто жизнь изменится, чудо свободно изъявленного желания проявит себя в творческой деятельности, и… Мужчине вспомнилось, как, будучи моложе, только достигнув совершеннолетия, он колесил с одним фотоаппаратом и кучей носителей памяти по свету. Как тяжело работал в Африке, совершенно безвозмездно, на экологических львиных фермах, спасая исхудалых животных от браконьеров, которые вместо того, чтоб обретать награды за заслуги в спорте, науке, культурной деятельности, пали так низко, собирая трофеи отнятых жизней. А теперь, с новым законодательством, не было денег даже уехать в родную деревню. Его охватило отчаяние.
— Как же плохо! — закричал он и с трудом поднялся в поисках новой выпивки.
Арес встревоженно вскочил, наблюдая за хозяином. Касскандр остановился у двери, взглянув на своё раздвоенное отражение в огромных коричневых глазах пса. Вспомнил и другое — встречу с Весной, когда она, по обыкновению весёлая, вдруг с какой-то едва уловимой скорбью сказала ему неожиданные слова: «…
И Касскандр в чём-то, может, и был готов согласиться с ней в моменты отчаяния, которые было необходимо пережить, несмотря на тягучий поток инфернальных мыслей о бессмысленности и иллюзорности бытия, но — согласился бы со всем, но только не с тем, что в нём дефицит уверенности, а вот дюже ли знаний? Нет! Уверенности, уверенности же: чего желанно его душе, — да, всё и так на поверхности. Как же далека была от правды эта лучащаяся детским восторгом девушка, неожиданно бравшаяся толковать душевные хотения… Касскандр был готов осудить себя, обвинять. Стоя в дверном проёме понурив голову, он прошептал кому-то очень далёкому, кому-то именно и только себе, будто со стороны:
— Не осуждай меня… Мне нужно время… Поверь в меня… Поверь в себя! — и пошёл на кухню что-нибудь приготовить.
Из узкой оконной рамы с грязным стеклом виднелись высотные дома, которых, как обещали, никогда не запланируют, а будет солнце, будет лес. Но все деревья почти полностью вырубили, раскатали и сравняли в пыль, которая слегла под обезличенными строениями. Перед страшным бетонно-кирпичным жилым многоэтажным домом — наблюдавшим каждым своим окном будто оком, никогда не моргая, — поднимались краны, суетились муравьи-рабочие в пёстрых жилетах и касках, не видя дальше своих рук.
Мужчина опёрся на узкую ставню окна и, с усилием всмотрелся в прикрепленный к зданию фрагмент фотографии — глаз. Знакомая радужка с высвечиванием — которое Касскандр и делал в фоторедакторе. Неизвестные в серых комбинезонах, стоя на земле и держа пульты, раскатывали постер лучившейся счастьем стройной шатенки с цыганскими корнями, давшими дико-обольстительные глаза и дерзкие черты.
— Где ж ты… Розанька… Как же мы плодотворно всегда работали…
Постер почти полностью, по фрагментам, при помощи дронов закрепили на здании. Касскандр был чуть больше ресницы модели, сравнивая в размерах, которые имело полотно. Ум занимало не недовольство тем, что его старую работу закрепляют на здании, не заплатив, а то, что девушка, которую он сфотографировал, была, видимо, очень далеко. Касскандр так давно не работал. Стройные девушки без каких-либо изъянов во внешности теряли места в модельном бизнесе.
— Людям насильно вдалбливают в голову новые категории красоты… Равняйтесь, — и всё-таки, кто-то выбрал его кадр для рекламы. Как же долго он не снимал и не вёл дневников, не выдумывал ничего. Касскандр тяжело вздохнул и опустил голову, сжав кулаки.
Как долго не работал он над красотой и стилем выражения… Душевная неустроенность, погребение мечт и планов, увязание в прибавляющихся летах и непринятие старения, укорачивание собственной жизни, праздная и деструктивная лень, поиск развлечений, а следовательно — наплевательство на то, что дорого. То, чем дышишь, чем мог дышать: своим творчеством, которое стоит только запустить — и Касскандр в глубине это явно понимал, но не мог, не хотел ничего поделать, не отрицая, что сам деревенеет и деревенеет. И выходит, что работа над своей мечтой и мастерством в большей степени является парящими в голове мыслями, нежели реальным и воплощённым отражением твоего пути, поступи, которая, чем реже трудишься, тем нескладней и грубей…
Он стукнул кулаком по столу. Волосы закрыли лицо. Мужчина с тяжестью опустился на замурованный пол, когда-то бывший аквариумом, думая, что вот эта отсрочка, данная нам чтоб трудиться и воображать, перечёркивается личными препятствиями. Они в высвобожденном пространстве созидательного времяпрепровождения, создают потребителя, который ничего не значит. Пассивность… Голая пассивность.
— Надо трудиться, — выдохнул он с хрипом. — Непременно надо! Даже если я теперь не нужен. Я буду искренен. Не обманываться модой и чьими-либо хотелками не опасаясь… Только то, что в моем сердце.
Живот заурчал от голода. Касскандру очень нужен был заработок. Успешный человек, который пришёл не в то время. Мысль пронзила. Но он отогнал её. Слишком она была удобна и оправдывала провалы, не позволяла бороться, а только принять Фатум.
— Я родился, чтобы сказать своё слово. Каждый мой кадр — это картина, что будет в сердцах настоящих, чувствующих и живых. И я буду жив. Буду жив.
Глава 3. Одним глазком в Запределье
I
Город, не ведая сна, беспрерывным кошмаром отчеканивал время и календарные дни, потерявшие смысл для Христофора; уже более года жизнь делала его безмолвным воином. Равнодушие всего мира, словно заклятие, одарило мужчину способностью быть невидимым. Общество не стремилось отыскать правду, бредя в бесконечном потоке дел и выживая по-своему.
Взлохмаченные, местами неловко остриженные короче, чем требовалось, волосы выбивались из-под старой вязаной шапки; свитер на голое тело изрядно колол кожу. Благо под кальсоны выдавали дешёвые памперсы. Христофор пытался массажировать свои иссиня-бледные ноги. В городе он исхудал ещё больше, чем в станице; от атрофии мышц там спасала хотя бы каждодневная физическая работа. Он не чувствовал пальцев ног — по-особенному, до страха, что их могут ампутировать. Такое он видел. Но не от холода. Троих забулдыг покусали клещи: двое умерли, а третьему, предпочитавшему палёную водку прокисшему вину, повезло больше — ампутация пальцев ног, разваливающаяся коляска и прошение милостыни. Счастливец. Но, конечно, не такой, как Христофор, сохранивший свои конечности целыми. Везение и дисциплина. Он, который раз за день разуваясь и снимая несколько слоёв вонючих носков, на холоде растирал пятки, и в особенности пальцы, снегом, усиленно мял задубевшими руками, старался помочь им с циркуляцией крови. Вспоминая, что клещи с комарами приспособились к северным широтам, мигрируя подальше от тёплых стран, неся заболевания, к которым иммунитет здешних эллосовцев не был готов. Христофор не собирался подыхать. Его был мозг непрестанно занят планом побега, но из правоохранительных органов жандармы вновь и вновь возвращали нарушителя в новый дом — городское подобие кошары. Мужчина часто думал — не столько о себе, сколько о друге детства, который был единственным, кто мог его вызволить. Сбегая, пытался добраться до дома матери этого старого друга, очень влиятельной и обеспеченной женщины, но тщетно, не получалось уйти далеко. Будучи невидимым для жителей города, Христофор утрачивал анонимность среди просящих милостыню. У людей Грека была строгая расстановка инвалидов по точкам, и без этих людей им не позволялось покидать места, которые становились оплотом «миссии» с целью воззвать прошениями стоявших в ряд — начиная с алкаша, колясочника и заканчивая опрятной женщиной с, как правило, несчастным и смиренным, всё понимающим лицом. Милостыня если уж и не изливалась сразу, то на второго и третьего — точно. В любом случае ни один человек, насколько бы ни был зачерствевшим, неспособен отказывать несколько раз подряд. Так уж устроен мозг каждого homo sapiens, что не сделай благородного поступка — самогрызение и недовольство собой слишком уж неприятные спутники, которых не перекроет радость от возможности приобретения благ на уцелевшие денежки. Тем более, если у тебя перед лицом был пример морального разложения пьяницы-калеки с протянутой рукой и кроткая женщина в трудной жизненной ситуации с табличкой, на которой сообщалось о больном ребёнке, к примеру. Сам Христофор был где-то посередине — всегда трезвый и оттого с румянцем здоровья, что нет-нет да исчезал из-за помоев быстрого приготовления, которые им выделялись, истончавшие всякий иммунитет, вызывая хроническую изжогу и гастрит. Некоторые уволакивали из картонных коробок, в стенки которых пробиралось тараканьё, пачечку-другую в полиэтилене, что ежедневно производили в убийственных масштабах. Взяв плитку лапши быстрого приготовления, как древние ханьцы, ждавшие в окопах войн прошлых времён, жевали сухие брикетики, тщась своею слюной их размягчить. А также его злило, что они должны были торчать на точках и просить, клянчить, а главное — не упускать из виду никого и ничего, и «свои» же сдавали каждый раз. И всё заканчивалось избиением по замерзшим, отёкшим рукам и лишением стандартной порции опротивевших прессованных завитушек выцветшей лапши, а по праздникам — консервов! Но Христофор не терял надежды, знал, что выберется, обязан выбраться… Он, растирая ногу, склонил голову на левое плечо, вспоминая тот случай…