КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 28)

— А ещё, Петрович!..

— Господи! Помолчи! Пожалуйста. Потом, всё потом… Позволь себе роскошь размышлять наедине с собой и не отнимай её у других! Пожалуйста, Христя! Не верь моему вздору! Больнее будет, когда сбудется… Убирайся, пусть мозг отдохнёт.

Христофор наклонился за метлой, удерживаясь за одну из рукояток, чтоб не свалиться, и, погрузившись в размышления, принялся подметать территорию. Петрович не вернулся вечером, и работник наедине с самим собой, перекусив бутербродами со сладким чаем, принялся за чтение книг от Олёны. За этим занятием и уснул, особо никуда не продвинувшись.

Вынырнув из глубокого сна, Христофор услышал как будто сдавленные рыдания. Приоткрыл глаза — да, не показалось. Приподнявшись, разглядел Петровича, сидевшего в одних семейных трусах на полу, среди кучи пустых бутылок. Мужчина всхлипывал, на голове была шапочка из фольги. Сказать, что тот выглядел жалким — ничего не сказать. Мудрейший человек, который долго уничтожает себя, реально же вытравляет. И становится всё хуже, — пронеслось у Христофора. Самое трудное — попытаться объяснить зрелому, сильному человеку, что он отравляет себя и фактически растворяет в тошнотворном напитке. Петрович как-то ему признался, что продал квартиру, чтобы купить территорию и выстроить этот приют. Также у него была кондитерская, которую, как он уверял, топили конкуренты. Но с приходом Христофора всё за год наладилось, появилась клиентура, и они готовились расширяться. Даже приют — это заслуга хватки и видения Христофора. Теперь Петрович не просто держался на плаву с убыточными затеями — они, став партнёрами, уверенно выплывали из всего этого кризиса. Христофор смог, не без помощи, конечно, Петровича, но всё же купить дорогостоящее электрическое кресло, так облегчавшее жизнь, приобретать одежду и еду получше. Хотя потребности по-прежнему были скромны, он планировал осуществить некий сюрприз для Олёны. Мысли о ней приводили его в юношеский трепет.

Христофор пересел в своё кресло и аккуратно подъехал. Шарахнувшиеся от колёс пустые бутылки зазвенели по полу. Петрович, не дерзкий и невесёлый, с красными, мокрыми от слёз глазами, торопливо надел очки. И, поднявшись в полумраке, схватив за воротник поло, в котором Христофор уснул за чтением, прохрипел:

— Прости нас… Прости… Ты и вообразить неспособен всё благолепие мира… Мы избавили вас от апокалипсиса… Красивую планету превратили в мусорку… Прости! Прости нас…

Христофор и раньше частенько становился свидетелем бреда от Петровича, но сейчас был слишком сильный диссонанс с прежними помешательствами. Постарался молча, осторожно отцепить костлявые руки от себя.

— Всё вырубили! Всё! А это так, мох… Не допустили апокалипсиса, не допустили… Прости… Прости мой народ… Я не могу говорить…

— Довольно, Петрович! — осторожно начал Христофор сиплым после сна голосом. Откашлявшись, шёпотом продолжил, пытаясь внимательно всмотреться в скрытые за тёмными стёклами очков глаза. — Не допустили апокалипсис и хорошо… Спасибо надо сказать и в ножки поклониться!

— Не благодари за это! — Петрович ударил его с размаху по щеке, так что Христофор выпал из кресла, свалившись набок и вызвав звон чудом не расколовшихся пустых бутылок. — Не благодари за такое!

— Да ты больной урод!

— Что?

— Прости, Петрович. Но это невозможно!

— Ты кто? Где я? — Петрович встал, покачиваясь и затравленно, непонимающе озираясь. Приложив пальцы рук к вискам, он закрыл глаза и некоторое время издавал мычащие звуки, тихо растягивая: «Ом-м-м-м», — будто медитируя. Потом открыл глаза и спокойно произнёс:

— Всё хорошо. Ты этот… Христофор же? Я специально травлю себя, чтобы мой мозг стал испорчен, деструктивен… И попробуй что-либо скопировать с поврежденной дискеты или записать на неё. Вот. Алкоголь извилины-то выпрямляет… — он захихикал. — Доброй ночи. Завтра едем в контактный зоопарк. Я хотел, конечно, прежде в леса тебя свозить, как детей… Но… Ты завтра с нами!

— Но мне нужно с животными… — попытался возразить Христофор, всё ещё сидя на полу.

— Не обсуждается! С меня завтрак, — опираясь ладонью о стену, он вышел и, распахнув дверь, принялся мочиться с порожка, хохоча и хрипло затягивая одному ему ведомую песню.

— Боже, Петрович, что ты творишь? — Христофор смотрел на него с жалостью, перемежающейся с ужасом.

Христофор пытался заснуть, но сон не шёл, да и не сказать, чтоб какие-либо мысли вились в голове. Скорее, воцарилось сплошное плато, оставалось только лежать и тупить глаза, всматриваясь в дощатую стенку. Он считал торчавшие из досок занозы, заставляя себя выделить в памяти уголок, куда бы поместить напоминание: непременно пройтись шкуркой. Порядок должен быть во всём. В этом занятии не заметил тяжёлых шагов, только звук бухнувшегося об пол тела. Верно, Петрович. Куда он ночами ходит? Не к животным, иначе б они взрывались гвалтом, лая, — не для острастки, а чтобы посетитель их ласково потрепал по голове ладонью, провёл по спине, посмотрел в глаза, позволил к себе прижаться…

Несомненно, его начальник имел какой-то таинственный схрон, о чём свидетельствовала по утрам грязь под ногтями. Действительно, копается ночью, проверяет, на месте ли? Что-то же было закопано у Петровича, а что — неясно. Христофор думал, как бы не сундук с бутылями… Его пойлом поганым. Так необходимым безвозвратно искалеченной душе. Он пожурил себя. Не берись осуждать. Не зная, что гложет занемогшую душу человека. Да и не тайна, что… Яд в этих бутылях, вот что… Видимо, так и суждено травиться нам и вставать, просыпаться, возвращаясь в непостоянство реальности, в которой бдим, пока не изожглась каждая клетка мозга и сосуды не истончились, надеясь, тщась, что уснёт паскудное уныние и боль от слепящих грёз, померкших так давно, и когда-нибудь прекратит бродить в твоих тенетах… Ведомого тебе одному…

Христофор тяжело вздохнул и, с шумом пересев с диванчика, придал вращение скрипучим колёсам своей инвалидной колымаги — механической, лёгкой, узенькой (новое электрическое кресло не прошло бы в вагончик), — подкатил без опасения к Петровичу. Не проснётся, хоть небеса трубным гласом разразятся, — и накрыл своего благодетеля, работодателя, хилым пододельяником, смявшимся складками, будучи простой оболочкой без тёплого одеяла внутри. Посмотрел на Петровича и отвернулся, не выдержав вони. Чай, не ангельский младенец из купели. Но всё же расправил покрытие и вернулся на диван, лёг набок и вновь уставился на доски, явившие для глаз, привыкших к ночной темени, шершавость своей поверхности. Дивясь, насколько его зрение обострилось при отсутствии девайсов с экранами, сросшихся с людьми и без хирургического вмешательства.

Вспомнил свои годы нелёгкого труда в деревне. Блаженного Митьку и всех-всех-всех. Тяжело вздохнул. Что я видел в городе? Людям не нужно таскать воду из колодца и речки вдалеке от дома, разжигать костёр, делать естественные фильтры, чтобы обезопасить себя от возможной инфекции или плодящихся в водоёмах личинок. Просто налил в чайник и нажал кнопку, или и того проще — в кулере, как у них на территории, всё уже есть наготове — и холодненькая, и горяченькая. Хотя воду в ведёрках всё равно таскаем ежедневно преизрядно… Но большинство людей от всякого тяжкого труда теперь избавлены, всё автоматизировано, и что же сделалось с освободившимся временем? Уткнуться в гаджет, поглощать контент вместо деятельности, полезной для тела и остроты разума… И мечтать стали же только о том, чтоб было что постить в виртуальных угодьях, да всё приглажено, отлакировано, душно-красивенько. Ну, как у людей, в общем… Гнаться за одобрением… И вот она — переистощенная нервная система, и люди самим себе уготовили участь гусят с адских фуагра-ферм… Только не чужие руки в силиконовых перчатках суют насильно в глотку пищу — сами же своим мозгам всё устроили, настолько атрофировав защитные механизмы, что упустили из виду, как организм рыгает и стонет от несварения информации, которую не сможет никогда вместить, как бы ни фильтровал.

Глаза слипались. Христофор зевнул. Тебя-то чего это беспокоит, — с укором мысленно сказал себе, — шибзик…

Небо было чистое. Звёздное. Оно хищно поглядывало на строящуюся территорию и отреставрированные вагончики с умиротворённо спавшими, сытыми и чистыми питомцами. Почти в центре, немного сбоку, стоял недостроенный фонтан. В чём-то его конструкция веяла недостатком завершённости.

Христофор перед сном задумался, что всё, чего не коснулась завершённость, — можно ли было бы причислить к вечности? На том и уснул.

Глава 4. Пучины воспоминаний

Золотые радужки обновлённых глаз старого друга Касскандра смотрели с живостью и вниманием, в чём-то отдавая роскошью, и были притягательны — но это были не прежние глаза, которые он знал. Это были уже не всецело принадлежащие Юрию глаза. Они душевно разговаривали, будто и не было многих лет безмолвия, будто по-прежнему жизнь была удивительна и постижима — стоит только захотеть, как вдруг на очередное воспоминание друга Юрий сердито отреагировал, разведя руками:

— Да не было такого! Выдумщик!

Кас от неожиданности замер с открытым ртом, уголки губ ещё сохраняли улыбку, но, глядя на недоумевавшего и рассердившегося Юру, понял, что это не шутка. Друг не умел притворяться. И раньше был неспособен, и вряд ли с годами приобрёл такое умение.