КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 27)

— Постой… Я часто думаю об Олёне. Ты же понимаешь, что она меня спасла?

— Она считает по-иному, — он обернулся, внимательно посмотрев в глаза Христофору.

— И это делает её ещё более… Не знаю. Я думаю, таких, как она, нет. Она очень добрая, при этом не инфантильна и неглупа. Столько книг мне даёт читать! Её что-то сильно тяготит, но, когда она рисует — её глаза сияют, она словно светится счастьем. Как я могу ей помочь?..

— Ты?

— Ну… Её немота. Это же лечится? Ты давно её знаешь? Она с рождения не может говорить или… С ней что-то стало?

— Приобретённая или врождённая неспособность говорить, имеешь в виду? Я же посторонний человек, чтоб такое знать, Христофор. Если б не её открытость, я уверен, немота могла быть связана с психологической блокировкой коммуникации. Хотя и этого нельзя исключать… Может, она с собой говорит?

— В нашу встречу, когда я помог с Марио, она хотела, но слова будто застревали, было слышно какое-то хрипение.

— Может, у неё травма была в отрочестве, как физическая, так и душевная. Она же пишет много и рисует, понимает нас. Изложить на бумаге, очень остроумно и даже едко, — это может… Думаю, она в помощи со стороны не нуждается. Видел, как птенцы вылупляются? Помоги ему с разбитием скорлупы извне, какими бы благими побуждениями ты ни руководствовался, — погубишь однозначно. А если даже не погубишь — то какая жизнь его ждёт, когда он не проявил крепости и сил прийти в неё сам? Болезни будут сопровождать и скорая кончина… Видел, сколько больных детей сейчас стало, которые и не должны были выжить, природа предопределила им смерть, а врачи — спасают. Правильно это или нет, какие последствия будут для человека как биологического вида, я не знаю. Но понимаю кое-что важное… Жизнь изнутри исходит… Только у птиц всё гораздо честнее, не беря кукушек в расчёт, конечно!

— Петрович, при чём тут птицы?! — вспылил Христофор.

— Да притом, мой любвеобильный друг, что девчонка и без тебя выживала! Я знаю только, что у неё нет родителей. Детдомовская она — так же, как и ты! И смотри не обмолвись, что я рассказал. Для неё это неприятная тема. И не вздумай сказать ей: о, ты такая же, я так тебя понимаю!

— Я не собирался! — растерялся Христофор.

— Она не ищет родственную душу! Или жалость! Она полноценный человек, который радуется, обижается, мечтает и горюет. Счастлива сама в себе и своих рисунках. Отца и мать никто не вернёт… И уже на самих этих словах клеймо. Не очень дружественный импринтинг у неё связан с этим. Ей не надо выдумывать Санта-Клауса или Иисуса, с которым возможно всё, или, например, родителей. Она не ждёт чуда, а сама его делает как может… Ты видел, как она глаза научилась рисовать? Жертвовала сном и отдыхом, тренируясь, чтоб карандаш стал лучше лежать в руке, подобно волшебной палочке. Часами, день за днём, неделями и месяцами выводила контуры. Бухим меня как-то нашла и вызвала скорую. Дождалась. А когда меня спасли медработники, то довела до вот этих вагончиков. Тогда один был. И увидел я горстку тех животных… С выпирающими рёбрами, раздробленными тазами, одноглазых — и виляющих хвостами, если таковые есть, при виде тебя, высунув язык и рвясь с радостью к тебе… Изголодавшихся по любви и предпочитавших дарить своё тепло человеку сильнее, нежели поесть. Блюющих желчью из-за голода… Но радующихся тебе… И… Я… Стоял, шатаясь, смотрел на них… Убил бы за это всё! — он нервно потёр пальцами мундштук, уронив длинный пепельный столбик от истлевшей «вхолостую» папиросы. Ругаясь, вытащил гильзу, цепляясь ногтями за невыгоревший, но горячий и пожелтевший краешек, вставил новую папиросу и, раскурив, продолжил: — И с тех пор всё это помогает мне ощущать себя человеком, живым… Олёна добрая. Притом что обжигалась. Как-то тоже доходягу хотела спасти, ещё до меня, а он нагрубил по матушке, да ещё и обблевал. И она всё равно, обжёгшись, спасла мне жизнь. Бухал я тогда по-чёрному, как избавился от селективной слепоты и проснулся!

— Это ещё что, Петрович?

— Ну, как дети, заигравшись, не понимая, что им говорят, переспрашивают. Или когда люди замечают только то, что им приятно, а бомжа с заветренным красным лицом и морщинистой шеей в упор не видят. И так по большей части со всеми, в той или иной степени. Так что немые — это мы все. Видим, что с нами происходит, в какой ад движемся, ещё и с шуток тех, кому можно шутить про весь окружающий ужас, посмеёмся и понимаем: всё гораздо хуже. И всё равно не умеем выговорить, что на самом деле; молчим; да и стараемся видеть узконаправленно, куда указали смотреть. Да, впрочем, это не плохо. Будешь всё понимать — сойдёшь с ума, если не будешь верить, что после смерти всё будет как надо. Поэтому религию и насадили как нечто обязательное. Только страшно, что пчёлка знает, где цветок и где семья, и готова жизнь за них отдать, а людей отлучили от мира, загрязнили, сделали отупевшим стадом, которое не видит, не слышит и мычит. И враз возникла необходимость в начертании заповедей, без которых никто будто не понимает, что плохо, а что хорошо. А! Совсем тебя заговорил. Давай, порядок навести нужно, — Петрович горестно махнул рукой и поспешил удалиться, выцеживая мелкими глотками остатки из фляги.

— Постой! Петрович, но как же не сойти с ума, когда всё понимаешь и видишь?

— А ты видишь? — обернувшись, сердито спросил он. — Ты поступай по совести! Бумажку поднимай сам, а не тыкай в того, кто её бросил. И смотри широко, но не оборачивайся. Там только тени, следящие за тобой. Просто вообрази: ничего не существует вне тебя, и важно только то прекрасное, что ты способен привнести. Любое недовольство и желание перемен приведёт к ухудшению. Это как критика, где кто-то решает, что должно нравиться другим, и ждёт-выжидает, когда эти съедят тех. Прерви цикл, начни с себя и желай, по-настоящему только этого желай: совершать исключительно доброе, и так постепенно изменятся все. Правда. Давай, мой друг…

— Петрович!

— Что ещё, Христя?

— Почему ты уверяешь, что космос пуст?

— А что изменится от знания? Океан не пуст. Там, на дне, в кромешной тьме, среди кислотных гейзеров, в которых танки боевые за секунды разъест, спокойно выживают существа, что тебе и в самых страшных кошмарах не привидятся. И они реальны. Они реальны! Но способен ли ты на них посмотреть или чему-то научиться? Космос — это способ отмывания денег, мой друг. Это стараниями сверху захвативший всех коллективный идиотизм, развязывающий руки для использования устаревших технологий, топлива и производств. Позволивший всё настолько, что создание каждой бутылки, предназначенной для молока, шампуня или воды, отравляет всю Землю. Она на последнем издыхании, Земля-то! И космос — это бессовестный способ отмывания денег на теме необходимости перемещения на другие планеты. Не всех нас, конечно, а лучших из нас — для создания правильного мира. И спонсируется это теми, кто, прикрываясь дорогой в лучшие миры, уничтожает Землю, несмотря на все настоящие прогнозы, будто станем мы жить в черноте смога, с роботами, которые ускорят приближение конца. И продвижением через телевидение не героев времени — не тех, кто способен, не жалея своей жизни, спасти незнакомца или соседа, — а шутов и идиотов. За пределами нашей планеты нет жизни; у нас же всякая разумная жизнь угасает. Мы обсуждали сегодня коллективное ослепление. Если в космосе, друг мой, что-то есть, то ты не имеешь ни Божьего начала, ничего. Ты не более чем мартышка. А в космосе ничего нет. Запомни это. Там лишь смерть и безумие. Углеродный след ушедших отсюда душ. Прах к праху. Жизнь — только здесь, а значит, ты не игрушка. Ты имеешь в себе вечность и уникальность. Тебя хотят лишить божественного происхождения. Поэтому фантасты и сдабривают тебя фантастическим навозом, чтоб ты взрастил в уме саму возможность населения миров. Наполнил верой, вместе с как можно бо́льшим количеством людей, эти вымышленные миры. Они есть… Но не в тех безжизненных пучинах. Боги мертвы, думаешь, раз людей никто не направляет? Тебе недостаточно своего внутреннего понимания? Своей свободы? Считаешь, боги справедливы? Или, с оглядкой на их глухоту к людским молитвам, они все мертвы? Они живы… В древности люди становились свидетелями властвования божков. А в наше время… Люди настолько интегрировались в виртуальный мир, что им легче придумать иные устои и внушить себе, будто реальный мир — блёклый. Сейчас даже и камеры, и все гаджеты отказались от надёжных механических кнопок и перешли на сенсорные экраны. Вас учат доверять машинам и лишают тактильно-моторной связи, лишают нейромышечного развития. У новых поколений и с моторикой будет хуже, чем у нашего. Раньше все гаджеты были посложнее кубика Рубика. Там нажми, сям зажми, тут крутани. Сенсорные экраны не для красоты делают. Нет ни к батареям доступа, ни какой-либо прежней ремонтопригодности при поломке. Камеры со всех сторон, дабы иметь картину твоего передвижения… — он раздражённо махнул рукой и выпалил: — Ведут всё поколение к деградации! И наложению цифровой реальности на объективную. Весело, да?

— Не очень…

— Не очень, что всё ещё надо прибраться. А я протрезвел. Давай так: я схожу, закуплюсь, а ты управься со всем… — он посмотрел на расстроенные глаза Христофора и, вздохнув, сам взглянул на Луну. — Или тебе приятнее будет знать, что твоя судьба, твоё предназначение — бредни фанатиков? Смущающихся тем, что человек заселён на эту планету только для того, чтоб осваивать и перерабатывать здешние ресурсы? Как покупку обматывают пупырчатой плёнкой или подарочной бумагой. Так и с человеком — повезло, если в нас всех предполагали видеть обслуживающий персонал. Много тайн и секретов, устроенных так, что их не извлечь, а если и извлечёшь, то и не поймёшь, и не применишь. Боюсь, что те несколько переходов, которые готовились для человечества, не состоялись. Но… Грядёт такой, последствия которого мне неизвестны… Неизвестны…