КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 26)
— Это, конечно, всё интересно, но вы, товарищ, простите, кто? — неодобрительно посмотрел на полноватого и добродушного мужчину сверху вниз Петрович.
— Ох, батюшки, сколько лет работаю, а вы меня всё никак не запомните. Я Стефаний Абрамович Шайфер Аундас Берштвайн, — мужчина протянул большую пухлую ладонь, Петрович с неохотой собирался было пожать, но передумал. Отдёрнув руку, он нырнул за флягой и, развернувшись, отошёл подальше. Христофор подъехал, приведя кресло в движение джойстиком, и пожал крепко руку вместо Петровича. Мужчина оживился, радостно продолжив:
— Вы можете с обычным радиоприёмником провести эксперимент. Если возьмёте радиоприёмник…
— Да вы кто такой? Не засоряйте ему голову! — возмутился Петрович и, толкая легонько в спину, указал на дверь. — Я вас провожу… Э-м-м… Как вас?
— Я Стефаний Абрамович… Хотел бы с вами ещё встретиться в моём фамильном замке… Познакомить с одной очаровательной… — мягко начал мужчина, но его прервали:
— Да, да… Попрошу вас, — Петрович выпроводил усача и закрыл на засовы дверь вагончика.
— Петрович, ты чего?
— А то, что никакой он не учитель, а гипнотизёр или экстрасенс недорезанный, — сердито уперевшись в подлокотники инвалидного кресла, процедил сквозь зубы Петрович, встав, как глыба.
— Приятный дядька. Знающий.
— В чём он был одет?
— В смысле?
— Я спрашиваю, в чём он был одет?
— Ну… Форма какая-то чёрная…
— Чёрная… Неуверенно как-то уж вы! Он в рубашке был джинсовой и жилете песочном с кучей кармашков. Что он мне дал в руки?
— Посылку… Подожди, какая жилетка? Он в форме был.
— Ты смотришь и не видишь. Он убедил тебя, что почтальон. Гляди…
Петрович протянул Христофору красный камень. Обтёсанный, аккуратный. У них на территории такой формы и цвета камней не могло и быть.
— Это то, что он передал, а ты что видел?
— Прямоугольная картонная коробка… Это внутри лежало?
— Нет, это и было то, что он передал. Никакого картона! Ты вообще понимаешь, кто это был? Зачем ты руку ему жал? Видел, что я воздержался. Этот мужик — я его не сразу узнал, — с моей бывшей работы. Про разведывательные управления слышал? Я раньше преподавателем был. Нас таких вербовали. Что он нёс тебе про школьников и радио? Ты его когда последний раз видел?
— У тебя…
— А-а-а! — взбесился Петрович, хватаясь за голову. — Больше никто не пользуется радио. Что он тебе про космос наплёл? Меня спрашивай лучше!
— Подожди, как можно убедить, что человек в другой одежде… И вообще, ты радио постоянно пользуешься…
— Да забудь ты про радио! А внешний вид — так это элементарно… Вот поэтому не нравятся мне такие добренькие, слишком располагающие к себе. Всегда знаешь, чего ожидать от безумца с заточкой, а вот от таких добрячков…
— Жуть какая-то…
— Да, будь внимательнее. Никому не доверяй.
— И тебе?
— Мне пока можно, — улыбнулся Петрович.
— Слушай, я сейчас читаю…
— И мне спать не даёшь со своей световой инсталляцией!
— Я спросить хотел. Я читаю сейчас про Большой взрыв. И как-то не по себе. Я ни во что такое не верю…
— А крестик?
— Он от мамы… — ответил Христофор, и немного погодя продолжил:
— Я не хочу думать, что кто-то наделяет нас судьбой. С другой стороны, ещё страшнее считать, что наше существование — случайность. Ты полагаешь, кидая россыпью буквы, из них когда-нибудь выпадет что-нибудь стоящее?.. Я понимаю, мы должны быть благодарны, что рождены… Но жизнь и Вселенная всё же слишком сложно организованы, чтобы быть случайными… У меня от этих книг голова пухнет. Как мы произошли? От кого? Отчего? Почему? Зачем?
— От обезьяны, конечно.
— От обезьяны? — разочарованно протянул Христофор.
— Да не обычной, а особенной обезьяны, причём у каждого народа, у каждого племени и во всех точках необъятного мира она была своя… Да вздор! Ты что? Развитие затрагивает каждую молекулу всего живого и неживого, но мы неизменны, человек закончен в своём образе, своей биологии. Его особенность — оболочка, нуждающаяся в пище, воде и отдыхе. На деле это внутренние потребности, которые хомо сапиенс возвёл в ранг удовольствий, питая совершенно не то. Не на том сфокусировалось внимание. Даже чревоугодие — угождение червям, объявил благом. Но внутренне человек — то, что отличает его от зверей. Хотя ты видел, о чём им снятся сны, чтобы утверждать, что внутри они отличимы от твоих? У пса нет души, думаешь? А гляди, как же сновидения, что он сейчас видит и перебирает лапами, убегая или стремясь к чему-то… Разве вся протяжённость твоей жизни — не миг, в котором ты, убегая от прошлого в сейчас, в настоящее, стремишься к будущему? Вот оно и счастье. Быть здесь. Если б мы реально эволюционировали и менялись — будь так, не было бы нас. Раньше и деревья-то были под сотню метров и букашки соответствующие.
Глаза Петровича загорелись; он посмотрел в небо, снял очки, разведя руки, и тут же «погас», помрачнел, с грустью надел аксессуар обратно и, потеребив крышку фляги, наконец отвинтил и, отхлебнув, продолжил:
— Всё изменилось. Люди измельчали. И теперь вовсе не те, что были. Не просто так сохранились такие утверждения в народе. Правда… Уже в головах ни у кого и вопросов не возникнет таких. Пообрубили у древа все веточки, думаешь? Это негодные веточки от древа собрали, само его сожгли и заморозили, а их оставили. Вот она, реальность твоего мира, Христофор. Поэтому ни у кого больше нет единения с природой. Выберемся как-нибудь в леса и горы, взглянешь… Все наши раскопки, богатства Родины курируют финансирующие нас иностранные учреждения, дабы присвоить себе. Мы — единственные в мире, кто сохранили леса, в которых жива память и дыхание веков. По сути, оберегающие лёгкие планеты, слегка уступающие планктону… Наши правящие ставленники обучены только вести коммерческие отношения и переговоры… И прискорбно то, мальчик, что всякий, кто готов к диалогу партнёрства и ведения бизнеса, — находит родину только там, где сходятся линии дающей руки. Бог для них не вечное и предвечное, а то, что материализовано в цифрах бытия, отведённого во всём потоке бесконечного времени. Всё пусто стало. И космос. Он пустой. Ничего там нет. Только неосязаемая материя единения с твоими нейронами и след от умерших… Там всё мертво. Кроме знаний. Но разума они не прибавят; разум — это то, что берёт начало от Первого Света. Все мы тут одиноки… Не в космосе искать жизнь следует, а проходы, которые льдами завалены в… А-а-а!.. — Петрович закричал, схватившись за голову. Его затошнило и начало рвать. Очки упали.
Надавив на джойстик в подлокотнике кресла, выбивая гравий из-под колёс, Христофор подъехал к Петровичу, бессильно глядя, как того не переставая тошнит и бьёт в конвульсиях. Несчастный, улучив момент приостановки припадка, дрожащим руками вытащил из внутреннего кармана измятый кусок фольги и натянул на макушку, подобно ермолке у раввина. Хозяину приюта явно стало легчать. Спустя время он присел и взглянул на Христофора с улыбкой, прищурив один из глаз.
— Фольга? — посмотрел с сомнением Христофор.
— Ермолка из фольги у всех… Просто, чтобы в глаза не бросалась, она у знающих между слоями ткани.
— Странно это…
— У вас почтение Богу выказывают, снимая головной убор, у нас — надевая… У вас только женщины, как хранительницы рода и ведающие, покрывают голову…
— Петрович, что это было? Может, хватит пить столько?
— Алкоголизм спасает мой мозг от доступности… Легко ли забитый жёсткий диск с нестандартными разъёмами подключить к любому компьютеру?
— Странный ты. К чему вообще эта ваша шапочка? Благо у нас такого нет.
— Ну… У простого народа нет, только у служителей церкви головные уборы…
— А у вас почему у простого народа такие правила?
— Либо вы сильнее доверяете вашему Богу, либо у нас больше информации о нём, — улыбаясь, ответил Петрович, хлопнув Христофора по колену, затем поднялся и как ни в чём не бывало пошёл попить воды из-под крана, торчавшего в бетонной стене.
Извлекая папиросу из коробки, вернулся к месту своего падения в поисках мундштука. Поднял его, обнаружив, что он испачкался, и, зажёгши папиросу, с неохотой пошёл отмывать, пока не стали видны затёртые инициалы, приговаривая сквозь зубы:
— И помни, космос пустой. Никогда не смотри на Луну!
— Так всё-таки он пустой… — вздохнул Христофор. — Я всегда плохо учился…
— Но хорошие задаёшь вопросы…
— А если…
— Так, — Петрович переместил папиросу из одной стороны рта в другую. — Дерьмо само не вычистится. По крайней мере, за вечер не разложится. Держи, — он протянул стоявшую рядом у стены испачканную метлу из вербовых веток.
— Мне страшно, Петрович…
— Убирать говно?
— И его… — он улыбнулся. Но сразу стал серьёзнее. — Я знаю только, что умру,
— Бояться только не нужно. Ничего не страшись, друг мой. Возможно, ты будешь поглощён космосом и станешь с ним единым целым, утратив своё я… Либо сохранишь его… Если там пусто… Может, душа не отлепится от разума, и время потеряет счёт. Будешь всегда и во всём. Я не в той кондиции, чтобы об этом говорить. Вычистим всё, а вечерком за беленькой возведём глаза к высшим материям.