КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 22)

IV

— Чего ты там орешь?! — Герман не повернул головы, занятый издевательством, упиваясь сладостным ознобом, покалывавшим всё тело, обжигавшим нервы, щекочущим. — Орёт как… Но не так, как ты у меня, толстозадик, заорёшь… М-м-м!

Герман закатил от наслаждения глаза, услышав вслед за криком припозднившуюся автоматную очередь. Дурак, небось, испугался консервной банки с мышками… Как же успокаивают выстрелы… Гулкие, острые, оставляющие звон в ушах… Успокаивают… Наше оружие… Диковинно-дурацкое, но знающее дело… Приятно чувствовать себя частью оружия, когда стреляешь… Я прямо ощущаю, как ходит ствол во рту у этого жирного урода… Мой ствол… Герман стоял, широко расставив ноги. Его короткий, но толстый член до боли упирался в грубую ширинку штанов, стремясь вырваться наружу. В какой-то мере и это мучительное томление тоже доставляло немало удовольствия.

— Поиграли, пора и честь знать, петушок! Эй, ботаник, ты там по пустым банкам стрелял? Хер себе не отстрелил? — лже-военный, не поворачиваясь к возвращавшемуся, засмеялся, с упором и остервенением вдавив ствол в глотку стоящему перед ним на коленях мужчине, наслаждаясь тем, как тот, покраснев и тяжело дыша, отстранился в кашле, сокращаясь в рвотных позывах, которые ни к чему не привели. И будто этого было мало, ударил толстяка резиновым ботинком в живот. Чижиго сжался, выпустив газы и начав блевать жёлтой, разящей желчью жижей. — Резиновые сапожки мы обуваем поверх ботинок с железными вставками… Нравится? Нравится? Эй, ботаник, ты там уснул?

Герман развернулся и замер, впав в ступор. От колонны, шагая, как пьяный, на него надвигался, цепко глядя большими пронзительными глазами цвета чистого насыщенного неба, очень пожилой мужчина — чрезмерно пожилой, даже старик, — но как он шёл! С опасной грацией раненого зверя на последнем издыхании. Глаза, которые смотрели на лже-военного с решимостью и вседозволенностью судьи, спустившегося с небес, неся кару, не дали заметить в вытянутой левой руке их полуавтоматическое оружие.

Глаза, способные выведать все твои тайны, изголодавшиеся и вбиравшие тебя, расщеплявшие, пришедшие только чтобы вершить правосудие, становились всё ближе. И как бы ни петлял старик — ты видел его взгляд отовсюду. Казалось, что его голубые глаза — не как у многих голубоглазых, водянистые и пугающе-пустые, а заключившие в себя всю силу мудрости, предзнания, дозволенности, казавшиеся тёмно-синими, но нет, это были глаза неповторимого сверкающе-голубого оттенка, — надвигались, готовые выжечь тебя. Сухожилия дёрнулись, и сухой побелевший палец надавил на курок. Шесть выстрелов старика, с трудом справившегося с отдачей, хлёстко впились в плоть: первая пуля разорвала правое плечо, следующие раскрошили рёбра, вспарывая живот и разрывая внутренние органы. Последняя вошла аккурат в правый бедренный сустав и вышла только чтобы вгрызться в мясистое плечо обрюзгшего мужчины на коленях позади, продолжая вращение, перебить ключицу и вылететь из спины, чудом не дойдя до важной артерии на шее, и в конце концов застрять в дверце автомобиля.

Герман, он же лже-военный, успел подумать — мгновенно подумать, — что пистолет изначально был снят с предохранителя, и его просьба, его просьба… Но нет, был предохранитель активирован или деактивирован — неважно, этим глазам ничего худого не сделать. Эти мысли не успели бы пронестись в его голове, если бы старик был в состоянии твёрдо держать оружие и выпустить, как планировал, одну пулю в голову. Но вышло иначе — изрешетить всем магазином, кроваво и щедро.

Старик, чуть не падая, то ли отбросив, то ли отмахнувшись от выпавшего из его ослабевшей руки полуавтоматического диковинного оружия, заваливаясь вбок, стукнулся головой об заднюю дверь легкового автомобиля и, хватаясь рукой за крышу, не смог удержаться на ногах — упал на визжащего, как боров, мужика. Правая рука кровоточила, обессиленно повиснув. В лицо брызнула кровь, льющая из плеча толкавшегося и дёргавшегося с криками Чижиго, от которого вблизи невыносимо разило нестираной одеждой, потом, спермой и немытой задницей.

— Аптечка… — Старик, как от дозы нашатыря, пришёл в себя, с трудом поднялся, открыл дверцу автомобиля. Изнутри пахнуло концентрированной вонью. Весь пол был в растоптанных объедках и промасленных коробках из различных, самых дешёвых, сетей быстрого питания. И вперемешку с этим валялись измазанные дерьмом салфетки и порножурналы, явно пережившие множество надругательств — с рваными и мятыми, залитыми густым и липким, склеившим их, страницами. Преодолевая подкативший рвотный ком и помня о чём-то живом в кейсе, Старик погрузился в токсичное нутро машины, хватаясь за ручник, больной окровавленной рукой вытащил ключи из замка зажигания и спешно вынырнул, преодолевая омерзение. Чувствуя тошноту и слабость, подкашивавшую ноги, направился к багажнику, прижимаясь к машине, как горный козел, пробирающийся по отвесной скале. Вставил ключ, открыл багажник и увидел большой, еле помещавшийся там ромбообразный ящик с выпуклыми гранями, походивший на гроб… Веющий злом. Он попытался открыть, но не удалось.

— Открывай! — прокричал старик валявшемуся раненому мужику, который замер, как по команде, забыв про боль, и вытянул раскрасневшиеся, набухавшие от сосания ствола губы.

— Честно слово, едрёна… Чижиго не виноват! Чижиго не виноват!

— Открой его! — рявкнул Старик.

— Чижиго не может! Они всё видят и придут за Чижиго, за вами, за самим дьяволом придут!

Старик приблизился и встал коленом, давя на развороченное пулей плечо. Чижиго взвыл. Тем не менее на требования открыть ящик, сжимая губы и жмуря глаза, дёргаясь и меняясь в лице, сопя, продолжал отрицательно мотать головой. Старик запустил пальцы в отверстие раны.

— Богом прошу, помоги открыть этот гроб!

— Чижиго не может, Чижиго! А-а-а! Ключ! Карта-ключ у Чижиго в кармане! В едрёном кармане! Заднем кармане!

Старик обшарил джинсы толстяка, борясь с отвращением. Извлёк самую простую и ничем технологичным не выделявшуюся карточку, вернулся к ящику и приложил к сканеру. Грани ромбов стали разъезжаться, выпуская сжатый воздух, и с натужным звуком, пиликая, отъехала передняя крышка, разделившись надвое. Под ней был картонный лист с рельефным тиснением и кругляшками, прикрывавший панель с цифрами. Он провёл подушечками пальцев и сердито повернулся к валявшемуся без сил мужику.

— Я не понимаю, но это… Для слепых… Ты открывал, скажи код.

— Нет! Чижиго не скажет! Они придут! Чижиго не скажет, — с трудом, сопя и всё более слабея, бормотал он.

— Чижиго, я прошу тебя… Ты умираешь… Ты умрёшь здесь. Сделай достойный поступок. Прошу тебя… Скажи, как открыть…

Чижиго испуганно замер и смотрел на него, с трудом осмысливая слова.

— Умру? Чижиго умрёт?

— Прошу тебя, скажи, как открыть… Помоги, пожалуйста… Сделай человеческий поступок… Обрети смысл…

— Смысл… — он с болью смотрел на Старика. Потом осознал, будто заглянув в себя, с трудом попытался сесть, но не смог. — Чижиго умирает…

— Да…

— Чижиго знает, у Чижиго брат слепой… Чижиго читал ему, когда был маленьким… Чижиго много забыл, но помнит… — и, набравшись силы, он дрожащими губами, обрамлёнными жиденькой курчавой бородёнкой, заляпанной недавней рвотой, произнёс: — Шесть… Один… Шесть…

— Спасибо тебе…

Старик, не спеша, с расстановкой, боясь дышать, нажал на клавиши с цифрами. Кейс пропиликал, с шипением вышло ещё немного воздуха, и крышка съехала, показав содержимое…

— Это же ребёнок… — Старик отшатнулся и задрожал. К голому, полностью обритому телу мальчика тянулись катетеры и сплетения проводов от закреплённых изнутри приборов и ёмкостей с медицинскими растворами. Руки на сгибах локтей были в гематомах. Катетеры крепились и на кистях, и на ногах, с внутренней стороны коленей. Мальчик открыл впалые глаза с тёмными кругами. Губы его потрескались. Он посмотрел на Старика с голубыми глазами своими разноцветными: синим и зелёным, заторможено поморгал, будто это отнимало его силы, и закрыл их, дрожа всем телом. — Что ж вы делаете? Что ж это?

Старик зарыдал; он не верил в увиденное. Такое могло существовать только в извращённом, самом чёрном кошмаре. Нет объяснения и места в жизни этому явлению. Старик дрожал. Слёзы лились из глаз. Он смотрел на ребёнка.

— Чижиго не знал, едрёна… Не знал…

— Кто за этим стоит? — Старик не мог смотреть на измученного, оплетённого проводами и капельницами ребёнка, но смотрел, не моргая.

— Большие люди… Большие люди… Чижиго никто… Они известны, они везде… У них и трупы ответят…

Старик, чувствуя, что сердце еле бьётся, опал на багажник. Автомобиль просел, но самортизировал и подскочил вверх. Мальчик поднял веки и шёпотом, еле слышно спросил:

— У вас добрые глаза… Как вас зовут?

— Я… Я Георгий… Дедушка Георгий…

— Дедушка… — мечтательно произнёс мальчик, закрыв глаза. — Дедушка, мне холодно…

Старик протянул было руки, собираясь вырвать ребёнка из ящика, но голос поднявшегося Чижиго остановил.

— Нет! Они хворые… Заразишь… Им нужны боксы… Чижиго узнал, Чижиго понял, Чижиго сложил два и два… — его качало, но, казалось, он не чувствует боли; шок оттого, что он рассказал, как открыть кейс, был сильнее, чем от получения шальной пули и допроса. — В буханке их… Внутри всё есть…