КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 2)

— Прости себя… — уверенно, будто в самые потаённые пути души заливая цельбоносный нектар, молвил старец.

— Я не могу. Я очень боюсь, что всё это никогда не закончится.

— Страх не свойственен тебе. Никому. Им боги людей никогда не наделяли. Он противен пред ликом их.

— Какие боги, старик… Посмотри на нас. Кто-либо это заслуживает? Сколько людей от нас отворачивают лица и проходят мимо? Мы вне социума. Они смотрят в смартфоны, и даже умирают сами для себя. Для всех интернет стал той дудочкой гамельнского крысолова, уводящей в несуществующие миры, что на деле лишь сочетания нулей и единиц. Мы живем в этом ужасе.

— И это не свойственно тебе.

— Что?

— Тебя действительно волнуют их жизни, мысли? Ты боишься. Боишься себя. Не можешь простить, и глубоко внутри сам уже давно всё решил и предопределил с этими несчастьями. Но они не кружили бы над тобой. Чтоб ворон летал над полем — надо, чтоб там было чем поживиться. Ты искренне хочешь страдать. Жаждешь наказания из-за внутренних неладов и чувства вины, проистекающей из твоих представлений о нормах и твоего же несоответствия им.

— Бред. Зачем я с тобой только говорю. Библейская кладезь знаний во плоти! — устало махнул рукой Христофор.

— А ты и не говоришь. Всё в тебе. Для меня Библия, между прочим, — просто страницы, а кому-то — миллионы судеб и глас Божий. Но всё это неважно. Мудрость в том, хочешь ли ты быть настоящим, заглянуть в себя, либо дать обидам, раздражению и эго властвовать над кем-то и указывать. Может, те, кто поступили с тобой так, всего лишь зеркало тебя? А ты себя и не узнаёшь в их отношении, подобно псу, увидевшему свою морду в морской глади? И чем он больше пугается и фырчит, тем больше ряби, рисующей монструозные отражения. Не ищи врагов, не пугайся — так только у тех, кто в сомнениях.

— Намекаешь — обрести Бога?

— Обрети для начала себя, а Он уж в каждом. Вы, такие люди, в поисках того, что не увидеть, не потрогать. Посмотреть на себя думал? Ты давно смотрел на себя?

— Отёкшее, заросшее рыло… Нет уж, спасибо, старик.

— Опять… В глаза свои посмотри! Они не приемлют ни гендерного, ни национального признака. Глаза не имеют пола, не принадлежат к партиям и конфессиям. Они не оскорбляются и не злятся. Глаза исполнены либо несчастья, либо счастья… Они просто живые. Но не зеркало нужно. Кому-то только Голубой Сапфир[1] поможет явить, каков он, а кто-то себя распознает, не ища материального подтверждения… — собеседник устало вздохнул. Достал из кармана скомканный кулёк и принялся бережно раскручивать, извлекая пальцами с ногтями, набитыми грязью, корочку ржаного хлеба. Старик, зажмурив глаза, с наслаждением потянул ноздрями плотно прижатую к носу корку. — Голод учит наслаждаться вкусом. В пресыщении ты жаждешь только набиваться пищей. Да отдалённо чувствуешь что-то. Но первый укус, если ты реально голоден, — каждая крошка ласкает твой язык, и мозг чувствует радость наслаждения. Это сущий фейерверк. Громкий и яркий. Будешь?

— Тебе нужнее.

Старец громогласно рассмеялся:

— Нужнее тем, кто намерен бороться. Старикам время рассказывать байки и делиться мудростью. Молодым — сражаться. Держи!

Христофор сделал движение взять предложенное. Старец сжал хлеб, не отдавая, как только его потянули из морщинистой руки, свободной крепко схватил парня за запястье, вкрадчиво посмотрев в глаза своим одним зрячим левым, без единой варикозной венки, чудесно сохранившим краски жизни, доступной только юным.

— Я отдаю тебе со спокойной душой этот хлеб. Ешь, не торопись. Его очень мало, но не смей усомниться, каждая крошка несёт в себе силу. Я берёг этот хлеб. Ты напоминаешь мне старого знакомого… Решись уже заглянуть в себя — и не позволяй, чтобы ветошь прошлых поступков душила тебя. Будь тем, кем хотел быть всегда. Сейчас время возможностей.

— Уже слишком поздно… — Христофор потянул руку, но старик не отпускал, приблизив удивительно белоснежное и чистое лицо.

— Всё неизменно! — выждав паузу, он продолжил. — Посмотри на себя: ты всегда песчинка на краю Вселенной, которая не видит, с руками и ногами ты или без них. Важны только твои поступки. Ешь! — он похлопал по руке и отвернулся.

Христофор отучился от брезгливости, но сперва рефлекторно понюхал протянутый кусочек хлеба. И он пах на удивление приятно, будто только что из печи. Парень открыл рот с потрескавшимися губами и положил хлеб на язык, начал медленно жевать. Голод гнал быстрее проглотить обретённый кусочек, но человек хотел растянуть удовольствие. И правда — всё тело, мгновенно позабыв о холоде, сосредоточилось на этом маленьком кусочке хлеба. Сколько раз в далёкие времена, что сейчас стали как сон, выкидывал еду, когда из-за обжорства уже просто не лезло. Он аж всплакнул. Стало обидно. Задумался: А и правда, он о многом жалел, во многом теперь сомневался. Касаемо божественной сущности людей… Нет, всё-таки страхи, — Христофор стал солидарен с посланной ему мыслью, — нечто чужеродное, и одновременно всё же древнее, весьма древнее… Не тьмы боялись люди, существовавшие на заре времён, а демонов, что она несла. Он решил поделиться своими раздумьями:

— Знаешь, я с детства боялся темноты. Интересно, ведь древний человек боялся остаться в темноте… Не зря же говорили, чтоб хранили очаг.

— Они боялись диких животных, ну и верно: угаснет огонь — во тьме замёрзнут. Тебе-то чего страшиться тьмы? Демонов, что в ней прячутся?! А если они действительно прячутся в ней, чего тогда их опасаться? И прекрати рассуждать об этих глупостях. Дожёвывай не спеша и не отвлекайся. Подумай о светлом, о хорошем. Никаких пустых разговоров. Я спать.

Старец закрыл единственный глаз и, скрестив руки на груди, начал засыпать в коронной позе, будто возвышаясь над всем людским миром, сидя на своём особенном табурете. Христофор последовал совету, только, как ни клонила слабость в сон, начал думать о детстве, о маме. О том, что мечтал завести гепарда. Выучиться на ветеринара. Работать с животными. Быть полезным. Он прожевал и проглотил корку. Стало спокойнее. Парень заснул, но ненадолго. В коробке звякнули монетки. Он поднял веки. Перед ним стояла — с прекрасными глазами, в необъятной, богато-красивой белоснежной шубе, почти касавшейся земли подолом, обутая в замшевые длинные сапоги на высокой шпильке — Ева. Она долго стояла и смотрела на него. Возможно, не могла признать, что этот некогда обеспеченный мужчина, представитель криминального мира, так усердно и всё же тактично добивавшийся её любви, просит милостыню в сиротливо-заброшенном и заснеженном сквере в этот необычайно холодный день.

— Христофор… — то ли вопросительно, то ли утвердительно произнесла она.

У него не было сил ответить. Стало стыдно. Он не мог и смотреть на неё. Да, он имел женщин, много женщин, и эти связи были и длительными, и короткими, но Ева… Он любил её! Хоть она так и осталась недосягаемой для него. Он хотел семьи именно с ней. Она была олицетворением той самой, с которой мужчина может остепениться. По его мнению, слишком чистая, донельзя красивая, понимавшая, что никогда не свяжет жизнь с таким человеком. Она каким-то неведомым чувством ощущала все его тёмные дела, образ жизни. Не могла этого знать или догадываться, просто чувствовала: он тот, кто способен убивать и мучить. И не боялась показать презрение, чуралась. И Христофор, несмотря на все свои чистые чувства, не мог переубедить дать ему шанс, показать, что с ним у неё будет всё, он защитит и станет самым щедрым, чутким и понимающим. А теперь — видя его грязным, вонючим калекой, которого заставляют сидеть с протянутой рукой, спать в бараке на холодном полу и ходить по нужде в ведро… Его сердце забилось от боли. Он смотрел на неё, как нечто низшее способно смотреть на богиню, Её Величество, звезду, упавшую на эту грешную изувеченную землю. Был вновь потрясён её красотой, но что-то изменилось. Изменилось в нём. Он будто почуял затхлость смерти, исходившей от роскошной шубы, но не представляя рабского истязания, в которое невозможно поверить, творившегося с одним умыслом: создавать романтизированные и непрактичные свидетельства роскоши людей. Парень не догадывался: Ева отказывала ему не оттого, что чуралась слухов о его деятельности, а метила в объятия человека гораздо более влиятельного, чем мог стать Христофор. Но, тем не менее, он ощущал свою ничтожность и отворачивался, веря, что недостоин даже смотреть на эту женщину из мира, где не стареют и никогда не устают. Не замечая неестественного золотого отблеска радужки глаз, следов работы косметологов, удаливших морщинки и… Он видел по-прежнему образ, которым наделил её и ощущал свою ничтожность перед ней.

— Прости… Я… Я…

— Христофор…

II

Она присела перед ним, не заботясь о шубе, и протянула руку к его щеке. Глаза мужчины увлажнились: раньше и смотреть-то на него без отвращения не желала, а тут — прикоснулась.

— Христофор… Я могу тебе помочь? — её голос, словно хор тысяч фей, звучал нежной мелодией, хотя скорее это был результат тренировок, и интонация происходила от знатных актёрских способностей; и делалось всё лишь из-за того, что камера, инсталлированная в хрусталик её глаза, записывала свидетельство щедрости и отсутствие брезгливости к обездоленным.