КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 1)

Кирилл Денисенко

ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Эта книга посвящается всем, кто познал любовь и скорбь… И нашёл в себе силы и свет — идти и жить, как достойный человек.

«Пиши как думаешь. Не осудят… Это твоё личное дело, мнение и пространство, где ты властитель своих дум… Господь рассудит».

Благодарю за эти слова доброго и мудрого монаха Вячеслава.

Часть I

Невозможно всегда оставаться героем, но всегда можно оставаться человеком.

Предисловие от автора

Всё, что я пишу, — не для того, чтобы услышали меня. Искусства предназначение — пробуждение в человеке его личного видения. Вдохновить и придать сил внутреннему голосу, который скрепы взросления и общества повели по пути внутренних ограничений и укрепления боязни высказывать свои мысли. Мы подобны ребёнку, что познавал мир со слов не всерьёз отвечавших взрослых и верил свято их «ответам». Настало время спрашивать исключительно себя — и переоткрыть привычный Мир вновь. Мир на деле-то — прекрасен.

Так уж порой случается — не планированное, а гораздо превосходящее планы; как и стагнация. Порой путь к исцелению призывает пройти через пересмотр прошлого и действительного будущего, к которому ты идёшь, прекратив жить в вымышленных замках.

Ты не станешь завтра виртуозом, сегодня не сточив пальцы в кровь в попытках количество упражнений перевести в качество игры. Только так появится возможность сразу же выдавать желаемый результат.

Я писал не так много, топтался на месте, не испытывая удовлетворения от проделанной работы, ожидая, что настанет момент, когда начну выдавать сразу совершенство или хотя бы соответствовать каким-то критериям. Но также я понял совершенно ясно: если не хочется что-то делать — не значит, что потом возникнет такое желание, и посему необходимо творить, не ожидая «попутного ветра».

Стать тем спасительным ветром, приводящим в движение кораблик в необъятном просторе жизни…

Я рассказываю истории, и в этой книге есть личность, чья история изначально о том, как физически искалеченный, глубоко больной и раздавленный жизнью человек, имеющий зависимость от родительского одобрения, равного Божьему, и заодно от социального — зависимость, которая страшнее всяких наркотических, — остаётся сломленным морально, проходя глубины ада. Но — поднявшись таким же искалеченным, став пожизненно инвалидом, — освобождается от шелухи, что страшнейшими тисками стискивала даже намёки на достижение свободы. Только чтобы — да, открою вам, — предстать перед концом Мира, стать свидетелем войны, обрушенной властителями народов на Землю. Так что первая книга — это о личностном «конце света», во второй — подъём и утверждение, адаптация и возвращение, воспитание в себе человечности, блуждание среди философского словоблудия «наставников», разрушение авторитетов, созревание нового себя. А третья, что предстоит, — «Гора Меггиддо» — выживание, настоящее выживание в мире, сожжённом ядерными ударами, радиацией и космической заразой из недр галактики; в мире, искажённом изменением сущности времени, где-то растянувшегося, где-то схлопнувшегося, а где-то исчезнувшего насовсем. И как бы ни было страшно идти, необходимо — Идти. Обрести Любовь, что и станет тем самым заветным — ВЕГВИЗИРОМ; не эмоциональную зависимость, а настоящее чувство. Инвалид и его Любовь, его правда. Не каждый ли из нас имеет свои увечья и неисцелимые раны, душевные рубцы…

Наука, мистика, философия и множество монологов, что как крик — но спокойны и размеренны, написанные, дабы открыть те раны заблуждений, что царят в умах людей.

Книга — моя экологическая сага, которую желаю воплотить, — пролежала написанной три года. Третья часть — так и вовсе дольше, пока я твердил себе, что необходимо переписать диалоги Петровича хорошим слогом, без нагромождений из фраз, сделать доступней. Но никак не получалось это осуществить. Возможно, что-либо изменить или вычеркнуть — я подсознательно ощущал, сделай я это — станет предательством. Так, наверно, я и думал спустя время — разделить книгу и начать следующую с пятой части; с другой стороны, дробление — не выход.

Впоследствии так вышло, что я дал распечатку чернового текста книги одному человеку. Через полгода он позвонил мне, сказав, что глава книги про самоубийство одного из персонажей спасла его. Это очень серьёзные вещи. Эти главы — о многократно пережитом состоянии глубочайшего уныния, когда ты сражаешься с сильным недугом и уже кажется, что стал здоров, — вдруг теряешь ценность жизни, не в силах преодолеть беспощадный предел возможностей. О разочаровании и ударах жизни, полном опустошении, усугубляемом неспособностью повлиять на мир, идущий в недовольстве в пропасть; о боязни несбыточности задуманного в мечтаниях, токсичного окружения и невозможности всё изменить и освободиться от обступивших трудностей, повлиять на смерть или болезни близких тебе людей. Всё это способно ниспровергнуть. Страшно о таком подумать, но я написал и о воображаемой попытке самоубийства и о её последствиях, внутреннем состоянии. И человека спас вымышленный герой, нёсший моё смятение и боль. Так вышло — рукопись, про которую он и забыл, и которая не понравилась первыми главами, упала со шкафа, раскрывшись именно на нужном месте, в момент перед решением, что он намеревался принять. И он начал читать, сам не понимая зачем, испытав неожиданно полную солидарность с чувствами героя, и после рассказал о слезах за чтением, принесших освобождение. Меня откровенный рассказ и спасение читателя тронуло, взбудоражило. И спустя время я решил издать книгу, дополнив и местами переписав заново, — в том виде, как она и есть сейчас. Я стал точно уверен, что обязан рассказывать истории возникших в моем воображении персонажей, невзирая на сложность поднимаемых вопросов, корявость и инфантильность некоторых из них. Ведь самобытность героев книги, их переживания и радости, их философия — всё это не должно подчиняться веяниям нынешнего мира, любящего оскорбляться по любому поводу; я не имею права скрывать в тени столь смелых и честных героев. Мой авторский замысел — показать, насколько же все мы, живущие люди, на самом деле счастливы и сказочно богаты; как одной улыбкой, искренней улыбкой можем менять к лучшему жизни прохожих. Что уж говорить о деятельном труде и сострадании, и о том, как важно всем нам помнить, что значит оставаться человеком, проходя через ситуации, в которых не каждому удалось бы сохранить честность и проявить себя героем.

…Переживания мои сильно связаны с третьей и четвёртой частями книги — погружением в ум, поражённый лиходейством алкоголя, — которые вдвое сократились после вырезания многих монологов этого героя и которые написаны давно и не так стройно, как мне хотелось бы. Но я прошу вас преодолеть их, понять героя Петровича, подойти к разгадке этого человека столь сложной судьбы — дальше грядёт то, что стало для меня самого олицетворением хорошей книги. Истории других и Вавилена, который зародился ещё у меня двадцатилетнего как киногерой, выйдут из-под контроля, и персонаж сам всё покажет: что закрывать двери нельзя, и то, какой он в душе на самом деле и каким может быть, а главное — несмотря на ожидания и чаяния, каким путём в итоге пойдёт.

Очень хочу, чтобы вы правильно поняли книгу и смогли пройти весь Путь вместе с героями, которые станут и вашими друзьями.

Я так и не успел её дописать при жизни бабушки, но, зная, что очень хочу, чтобы её прочли ближайшие мне люди, создавал искренних героев, живя написанием дни и ночи. Живя трудом над этой книгой и прогоняя ужас от размаха, что я желаю явить. Справиться. Оплакивая и радуясь за каждого. Видя их смелость и мечты.

…И я очень хочу, чтобы вы прочли книгу до конца.

Созерцайте чаще Мир, спрашивая себя, кто вы и куда вы идёте; и тот ли это путь, которого вы хотели бы…

И позвольте себе даровать время насладиться вашим Путём.

С уважением — ваш писатель! Здоровья, радости и любви.

Глава 1. Ренессанс Богов

5 лет спустя…

I

— А ты себя прости.

— Что?

Сидящий рядом одноглазый старец вывел Христофора из оцепенения.

Спустя полгода из-за плохого самочувствия его вывезли в город по указанию старика, — просить милостыню. Правда, станица пошла мужчине на пользу. Как в современной армии: не умеешь — покажем, не сможешь — заставим. Он рубил дрова, сидя в инвалидном кресле, обвязанный вокруг талии и ног для устойчивости. Стоять на коленях не мог — ноги вообще не держали. Зато руки, шея, верх спины укрепились небывало. Он помогал с поливкой в теплицах — начерпывал вёдра воды, ставил на колени. Научился аккуратности — поначалу много проливал, а брюки-то никто не заменит; и, помёрзнув в схватившейся льдом ткани, ты волей-неволей, а научишься аккуратности. Правда, для неё требовались руки, не трясущиеся от голода и холода. Кормил собак — почти теми же помоями, какими потчевали и его. С утра до глубокой ночи выполнял огромное количество работы. Там с отлынивающими не церемонились, а он хотел выжить, очень хотел. В этом импровизированном лагере ни на кого не смотрели как на инвалида — они превращались либо в мёртвых, либо в полноценных работников. Конечно, такие лагеря чаще создавались официальными учреждениями для получения рабочих рук. Обладатели которых считали (если были способны), что их социализируют и оберегают, позволяя прекратить подозревать, будто с ними что-то не так, в обществе таких же забулдыг, коим повезло попасть в эту программу защиты примитивных диагнозов. Это и влекло полное освобождение от генетического вмешательства, творившего настоящие чудеса, делая людей здоровыми. Но как оказалось, и в раю облачно. Тем не менее Христофор остался жив и хоть как-то здоров. Для этого пришлось перестроить механизмы в голове. Но ему по-прежнему было очень плохо, он ощущал слабость и страх. Порой рядом с ним оказывался одноглазый старец, сидевший на весьма обветшалом табурете с поточенными грызунами ножками. Но экземпляр был красивый, с резными, правда, еле видными, воронами и величественным волком. Христофору казалось, что старцу лет столько, сколько ему никогда и не будет.