КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ (страница 19)
III
Касскандр, стеснённый в средствах, не отошедший от беспросветного ежедневного возлияния остатками сладкого монастырского винца, в дорогом костюме почувствовал себя дураком. Юрий стоял перед ним в шерстяной вылинявшей жилетке, которая как досталась ему от жадного отца в подростковом возрасте, так и была до сих пор на нём. Друг детства взмахнул головой и, приветствуя, раскинул руки для объятий. Живот немыслимо выдавался вперёд. Касскандр шёл с каждым шагом всё неувереннее, горя желанием слинять. Он взмок, пока бежал; а глядя на Юру, испытывал разочарование оттого, что бунт против своих родителей рано или поздно терпит полнейшую капитуляцию, и ты становишься будто двойник-пародист, вобравший самое плохое. Давний друг не дождался, шагнул вперёд и обнял, поправляя на себе тюбетейку и похлопывая товарища меж лопаток.
— Большой человек! Большой человек! Касюшка! Родной! Дай на тебя посмотреть! — он отстранился, сжимая его плечо. Касскандр, отвлёкшись от раздавшегося лица и внушительного живота, заметил самое очевидное: золотые радужки поверх зрачков. Способные в реальном времени погружать тебя в дополненную реальность и, в зависимости от того, насколько ты глубоко их интегрировал, иметь доступ к мозгу и нервной системе. — Звезда!
— Да что же ты, Юрка, натворил?
— Что? — тот похолодел.
— Глаза твои…
— С ними всё правдивее, я вижу дальше, чем раньше… Срастаешься с правдой. Так, подожди, я не ребёнок! Ты всегда любил затянуть библейские беседы. Уже определились: веришь — так верь, в рот не заглядывая другим и сам не раскрывая рта, чтобы переживаемые страхи и вопросы вложить. Хорошие глаза у меня, хорошие!
— Жирный ты стал!
— Да, — тут он рассмеялся от души. — Лучше о жире моём и поговорим. Я в трендах теперь…
— Раньше таких возили и в цирках показывали — как шутку природы… Нынче как норма, в толпе не заметишь…
— Ах, узнаю, узнаю моего Касика! Не стой, присаживайся. Помянем…
Касскандр прошёл за стол.
— Я буду воду. А ты на поминки надел жилетку отца, от которой деда Йозя всегда возводил глаза к небу и, отворачиваясь, просил выкинуть её в костёр. Говорил, что она не заслуживает быть постеленной у собачьей будки.
— И каждый раз давал мне возможность заработать у него…
— А ты пользовался, — теперь засмеялся Касскандр. — Дедушка молодец был. Чего просто так деньги давать, которых ценность ты бы не ощутил? Ты брал жилет отца, друга — меня, — и мы работали у дедушки, который за это платил. Только твоя жилетка и способствовала тому, чтоб он согласился дать детям поработать. Если не жилетка, проявил бы над нами милость, позволив в подвале перетаскать ящики, подмести?
— Да, он любил подметать. Всё делал сам. Сейчас только и слышишь отовсюду, что нужна команда для успеха, много кого в команде нужно иметь, а я слышу вместо этого: «распил». Делегировать-то, конечно, надо уметь. Но лучше уметь делегировать между собой все дела самим.
— Юра, я не верю, что его нет… Я, конечно, не самый лучший друг, но мне бы хотелось, чтоб твой дедушка был жив.
— Благодарю тебя, Касскандр. Он тебя любил. И ты — друг что надо. Достаточно честный, чтобы выслушать, и достаточно далекий, чтобы научить опираться на себя.
— У меня ж самого беды…
— С башкой?
— Как и всегда…
Они засмеялись. Подошёл официант.
— Мне воду, бокал воды… — Касскандр посмотрел на него.
— Что, и маца сегодня не в твоих планах?
— А можно? Я б сегодня побыл другом, который пьёт воду. Но не откажется, если угостят.
Юрий выжидающе посмотрел на него, постучал нестрижеными ногтями по столу, потом сказал официанту несколько фраз, которых Касскандр не разобрал. Они остались вдвоём.
— Как видишь, я в скорби… Вода… Попьём воды… Дома страшная скорбь. Двери открыты. Все рвут одежды, соблюдают минимальную гигиену… Все скорбят. Тысячелетия прошли, а у нас по-прежнему самое искреннее отношение к горю. Можно не притворяться, делая вид, что ничего не произошло. Я устал. Хотел увидеть тебя… Как ты?
— Я… Ты же мой друг… Я… Я в жопе…
— Главное, друг мой, чтоб в твоей жопе никого больше не было. Хотя бы никого, кроме глистов. Всё остальное — решаемо. С глистами — тоже решаемо. У тебя плохо с деньгами и признанием?
— Да, — обескураженно кивнул Касскандр.
— А эти проблемы надуманные или… реальные?
— Что значит — надуманные?! — вспылил фотограф.
— Тебе не дают работать? — искренне спросил Юрий, смотря ему в глаза.
— Так, как я хочу работать… — друг отвёл взгляд. Сжал салфетку на столе в кулак, глубоко выдохнул-вдохнул, расположил её на коленях. — У меня тысячи заказов платных, чтоб я снимал тех, кого не хочу! Это давление!
— Давление? Что ты знаешь о давлении? Тебя унижают?
— Да, в сети… Да!
— В твоём присутствии? Вредят твоему здоровью? Ты глянь на себя, Кас! Голодные отёки, мешки под глазами. Может, ты нежирный, только я здоровее выгляжу. Ты красный… Давление? Ты моложе меня.
— Я голодаю!
— По собственной дури. Мир изменился, условия рынка изменились. Радуйся, что здоровый, радуйся, что можешь работать. Я помню эти беседы. Не хочу, видите ли, снимать страшных людей! Твои слова! А ты — тебе ж боженька дал талант, так будь добр его, как солнышко, светящее правым и неправым, дарить всем людям. Сними страшных по твоему разумению людей да так, как никто их больше не сможет снять. Сделай их счастливыми. А то голодающий…
Повисла пауза. Касскандр так никогда не думал. Конечно, жизнь его, и её нужно жить так, как полагаешь правильным, но мудрость в этих словах была… Он не хотел считать себя снобом или гордецом с придуманными правилами; хотел только снимать красивых, юных, стройных. А теперь… Теперь всё страдание его, вся жертва смотрелась надуманной и детской. Перед ними поставили длинные гранёные фужеры и бутылку минеральной воды. Откупорили пробку, разлили и удалились. Юрий поднял бокал и махнул головой, призывая последовать его примеру. Касскандр охотно это сделал. В горле пересохло.
— Прости меня… Я любил дедушку Йозефа…
— Его все любили… Мог бы… Я сохранил его жизнь, его разум… — Юрий долго смотрел на Касскандра, собирался что-то ещё сказать, но передумал и опрокинул фужер с водой залпом. Поставил, громко стукнув донышком об стол. — Давай поговорим о том, что гложет тебя изнутри, а я потом расскажу, что меня? Рад, что ты ответил и пришёл, старый друг.
Касскандр улыбнулся и вздохнул, потянулся к бутылке и разлил воду, начав с себя.
Глава 2. Горец. История первая
I
Снег подтаивал в бледных предрассветных лучах. Старик с заветренным смуглым, изборождённым морщинами лицом, иссиня-голубыми глазами с воспалёнными кровяными прожилками — по утрам всегда наливавшимися кровью, сходившей в течение дня, но отвоёвывая с каждым днём всё больше времени, — внимательно смотрел на виновника зарождавшегося дня: бледный диск в тумане, диск, не имевший той оранжево-золотой насыщенности, свойственной… Уголки губ едва растянулись в улыбке, которая тут же померкла. …
Старик вздохнул. Нахмурил кустистые седые брови. Его ресницы, нехарактерные для мужчин, были унаследованы от матушки — пышные, длинные, будто нарочно загнутые кверху. Какой десяток ему шёл? Восемьдесят первый год… Старик сел, расстегнув пуговицы, погрузил большие заледеневшие мозолистые ладони за ворот плотной льняной рубашки и, растирая грудь и плечи, крутанул резко головой, до хруста в шее.
Старик вспомнил прошлую жизнь, юность. Ярко-рыжие курчавые волосы жены. Зелёные изумруды-глаза с золотыми крапинками. И сердце забилось чаще — извлекая память — не о её сочных губках, даривших сладкие поцелуи, и нестройном теле с узкими плечиками и талией, широкими бёдрами и с фантастической грудью. Сердце заволновалось, помня её объятия, застенчивый румянец на лице; то, как она касалась его щеки своей и ласкала пальцами, окуная их в волосы. Старик закрыл глаза. Стараясь ощутить её ладонь на лице. Нежные руки касаются щёк, её объятия… Удивительные глаза, со вниманием смотревшие в его.
Они прожили пятьдесят пять лет вместе. В тринадцать он, мальчишка, встретил её, двенадцатилетнюю девочку. Их дружба, разговоры, нескончаемые и увлекательные беседы — о будущем, прошлом, о звёздах и чувствах… В семнадцать лет он заработал на калым — традиционную плату родителям невесты; но в их случае — родственникам избранницы, сироты с пятилетнего возраста. У них была спокойная семейная жизнь, они родили и воспитали чудесных детей. Никто не воровал и худого ничего никому не помышлял сделать. Все вышли в люди. Но с её смертью… Старик открыл глаза и, прищурившись от ослепляющих лучей, всматривался во всё выше поднимавшееся из рассасывавшейся дымки солнце.