Кирилл Блинов – Эклипсион. Книга 1. Часть 2 (страница 11)

Спустя некоторое время он увидел её: женщина с сыном устроились в стороне, вдали от главного круга. Они готовились ко сну. Рудар уже улёгся на солому, а мать склонилась над ним, накрывая его тонким, изодранным плащом, который больше напоминал рыбацкую сеть, чем защиту от ночного холода.

Эдмар остановился на краю света, падавшего от ближайшего костра. Его шаги были медленными и осторожными, словно он боялся нарушить тишину. В небе звёзды сверкали ещё ярче, и казалось, что холод делает их ещё острее. Ночь держала дыхание, и лишь сверчки стрекотали в траве, а далеко-далеко, в степи, отзывалась ночная птица.

Он шагнул ближе, в руках сжимая узел с тёплыми вещами и пищей. Его лицо освещал тусклый свет, и в этой тени оно выглядело усталым, но в глазах светилось что-то мягкое, то, чего он сам, быть может, давно в себе не замечал.

– Возьмите это. Ночи холодные, и я думаю, вам это пригодится.

Женщина вскинула на него взгляд, полный недоверия и обиды. Её слова были резки, как хлёст ветра:

– Нам ничего не нужно от убийц. Забирай свои вещи и убирайся прочь.

Эдмар кивнул, принимая её гнев как нечто заслуженное. Он ответил спокойно, но в его голосе звучало искреннее тепло:

– Это не мои вещи. Они принадлежали моему другу, который погиб сегодня. Ему они уже не нужны, а вам могут пригодиться. Если не хотите брать из моих рук, я оставлю это здесь. Но, прошу, подумайте хотя бы о мальчике.

Он наклонился и положил свёрток прямо у её ног, затем выпрямился и сделал шаг назад. Мать мальчика всё ещё смотрела на него со смесью злости и горечи, но он видел, как её взгляд на миг смягчился, когда она посмотрела на сына.

– Вы думаете, что защитите нас? – горько усмехнулась она. – Мы всё равно станем вашими пленниками и рабами. Какие бы слова вы ни говорили, это ничего не изменит.

Эдмар покачал головой и ответил тихо, но твёрдо:

– Я не могу изменить всё одной ночью. Но я могу начать с малого. Я обещаю вам, что пока я здесь, никто вас не тронет. Я не требую, чтобы вы доверяли мне. Но знайте: есть те, кто не считает вас рабами.

Женщина на миг замолчала, а потом тихо сказала, почти шёпотом:

– Я слишком много видела, чтобы верить таким, как ты. Вы никогда не жили так, как мы. Нам каждый день приходилось бороться за крохи, за глоток воды, за кусок хлеба. А вы… вы живёте на всём готовом. В тепле, в изобилии. У вас всегда есть крыша над головой. Что вы можете знать о настоящей нужде?

Эдмар молчал, слушая её слова. Лёд её голоса больно резал его слух, но в нём не было лжи, а лишь усталость. Он глубоко вдохнул, и наконец сказал:

– Думаешь, я ничего этого не знаю? Я сирота. Мне было семь, когда на мою деревню напали кочевники.

Он опустил глаза, и перед ним встал дымный образ прошлого.

– Мы жили бедно. Мать работала в полях от рассвета до заката, руки её всегда были в мозолях, а взгляд – усталый, но тёплый. Отец же… – он замолчал на миг, словно не решаясь, – отец пил. И чем больше пил, тем меньше оставалось его рядом с нами. У меня было три сестры. Две старшие и одна младшая. Мы спали в одной комнате, под одной крышей, и казалось, что так будет всегда.

Он сжал пальцы, будто снова ощущал под ладонью неровные доски того дома.

– Но однажды пришли кочевники. Налетели, словно буря: крики, пламя, звон железа. Они жгли наши дома, гнали скот, убивали всех подряд. Мне было страшно. Я пролез под пол амбара. Там было сыро, пахло гнилью и зерном, но я затаился и не смел даже дышать. Сквозь щели я видел, как всё рушится.

Его голос дрогнул, но он продолжал, не позволяя себе остановиться:

– Я видел отца. Он был пьян. Слишком пьян, чтобы даже подняться. Когда кочевники ворвались в наш дом, он едва стоял на ногах. Он не защитил ни мать, ни сестёр. Они кричали… а он только шатался и ронял кружку из рук. Я тогда не знал, кого ненавижу больше. Кочевников, что сожгли мой дом и перерезали всю мою семью. Или его – человека, что должен был нас хотя бы попытаться защитить.

Эдмар поднял глаза на женщину. В его взгляде не было ни злости, ни оправданий – только тяжесть того, что он вынес.

– Так что не говори, будто мы живём только в изобилии и тепле. Я знаю, что значит голодать, что значит бояться за свою жизнь. Я вырос далеко не в роскоши. И если я здесь, в этой армии… то не потому, что люблю убивать, а потому что это единственный путь, что остался у меня после того дня.

– Ты сказал всё, что хотел, воин, – произнесла она наконец, не повышая голоса. – Теперь иди.

Эти слова не были криком и не были проклятием. В них не чувствовалось ненависти – лишь желание остаться одной с сыном и своей болью. Эдмар кивнул. Когда он уже собрался уходить, он всё-таки представился, словно желая оставить после себя не просто образ воина, а живого человека:

– Меня зовут Эдмар, – тихо сказал он.

Женщина на миг задержала взгляд на нём. И впервые её голос прозвучал не как у пленницы, а как у матери, уставшей от боли:

– Моё имя… Мелирия.

Звук этого имени прозвенел мягко, почти певуче, как отголосок далёкой песни, унесённой ветром по степи. Эдмар слегка наклонил голову в знак уважения и только после этого отошёл в темноту.

В глубине лагеря несколько сенарийцев, пытаясь хоть на миг забыть о тяжести прошедшего дня, позволили себе немного вина. Один из воинов по имени Джейми, молодой и порывистый, достал старый струнный инструмент, похожий на лиру с длинным грифом, и начал петь негромкую, но живую песню. Несколько его товарищей пытались подпевать, словно стараясь отогнать тяжёлые мысли, но их смех звучал натянуто, а веселье было похоже на хрупкую маску.

Их прервала тяжёлая поступь. К костру подошёл старый воин по имени Горм, седовласый ветеран, который пережил не одну битву. Его лицо было мрачным, а глаза сверкали яростью. Он вперился взглядом в молодого певца и резко оборвал его песню.

– Ты решил петь, когда наши братья ещё не остыли в земле, паршивый щенок? – прорычал Горм, и в его голосе была сталь. – Ты смеешь веселиться, когда на нас смотрят те, чьи жизни мы только что сломали? Убери свой инструмент. Сейчас не время для песен.

Молодой воин поднял взгляд на Горма, и в его глазах мелькнуло возмущение. Он не хотел ссориться, но и не понимал, почему старик не даёт им хоть немного отвлечься от кошмара.

– Мы победили, старик, – возразил он. – Разве мы не имеем права на минуту забвения? Мы тоже теряли друзей, мы проливали кровь. Эта песня не смешок в глаза выжившим, а глоток воздуха. Она даёт хоть на миг почувствовать, что мы сами всё ещё живы.

Горм шагнул ближе, и его взгляд стал ещё жёстче.

– Живы? – произнёс он. – Посмотри вокруг. Эти кочевники видят, как ты играешь, и в их глазах нет понимания. Они потеряли близких, как и мы. Если ты хочешь петь, пой о тех, кто больше никогда не вернётся. Но не смей смеяться над их горем.

Слова Горма оказались последней искрой. Молодой воин, разгорячённый вином и накопившейся яростью, не выдержал и толкнул старика, а тот, несмотря на возраст, ответил ему тем же. В следующий миг они уже повалились на землю, сцепившись в яростной схватке. Горм, несмотря на свои годы, был крепок и опытен, а молодой воин был силён и горяч. Они катались по земле, сбивая с ног тех, кто пытался их разнять. Кто-то из солдат крикнул за подмогой, и через мгновение появился Таргельд. Его лицо было мрачным, и он не стал тратить время на уговоры. Он громко рявкнул, его голос разнёсся по лагерю, как удар бича:

– Немедленно прекратили! По законам Сенарии, я арестовываю вас обоих!

Он быстро подошёл к дерущимся, и его присутствие подействовало, словно холодный дождь. Несколько солдат подхватили Горма и Джейми, разняв их наконец, и поставили на ноги. Таргельд не делал различий между тем, кто начал, и кто первым ударил. Для него было важно одно: дисциплина и порядок.

– Вы оба пойдёте под стражу до утра, – холодно сказал Таргельд. – В нашем войске нет места для драк между своими, особенно в такую ночь. Неважно, кто прав, а кто виноват. Вы оба ответите за нарушение порядка.

Горм и Джейми, тяжело дыша, смотрели друг на друга, а потом опустили головы, признавая свою вину. Их увели под охрану, и лагерь вновь погрузился в напряжённую тишину. Люди понимали, что даже после победы им предстоит ещё долгий путь к миру, и что сейчас главное – это сохранить человеческое достоинство, даже в самые трудные моменты.

Когда всё было наконец утихомирено и нарушителей увели, Таргельд остался стоять на месте, тяжело дыша. В гулкой ночной тишине его крик всё ещё отдавался эхом, и вокруг него повисла напряжённая пустота. Он чувствовал на себе взгляды – и своих воинов, и пленных кочевников и понимал, что должен держать себя в руках, но внутри всё бурлило.

– Чёрт возьми, что с вами со всеми творится? – крикнул он, но больше для себя, чем для других.

В его голове вихрем пронеслись мысли. Он знал, что когда они выступали в поход, их было около десяти тысяч. А теперь осталось не больше двух. Эта потеря лежала на нём тяжким грузом, и он чувствовал, как ответственность сдавливает ему грудь.

– Это из-за меня, – думал Таргельд, глядя в ночное небо. Это я повёл их за собой. Я решил, что мы должны сражаться, и вот к чему это привело. Теперь я вижу, что мы потеряли слишком многих, и я не уверен, что смогу вернуть домой живыми, даже тех кто остался со мной.