Кирилл Блинов – Эклипсион. Книга 1. Часть 2 (страница 10)

– Ты правда думаешь, Таргельд, что мы должны оставить их в живых? – произнёс Арвин с жёсткой усмешкой. – Эти кочевники убивали наших родных, близких, друзей, жгли наши деревни, а ты хочешь пощадить их семьи? Либо они умрут, либо пойдут в рабство. Они не заслужили другой участи!

Солдаты вокруг зашевелились, чувствовалась напряжённость. Некоторые кивали Арвину, другие смотрели на Таргельда, ожидая его ответа. Таргельд обернулся, его лицо было спокойным, но голос звучал твёрдо:

– Нет, Арвин. Сегодня достаточно крови. Ты видишь этих женщин и детей? Мы не знаем, кто они. Возможно, они такие же пленники этих степняков, как и наши люди. Среди них есть те, кто был украден из наших деревень. Мы не станем убийцами невиновных.

Арвин нахмурился, и его голос стал громче.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы забрали их с собой? Позволили им жить среди нас? Ты забыл, сколько наших друзей они погубили?

– Я не забыл, – ответил Таргельд, его взгляд стал стальным. – Но я не позволю, чтобы наши мечи стали орудием бессмысленной резни. Мы – не кочевники. И мы не опустимся до их жестокости. Эти люди вернутся в наши деревни, они помогут восстановить то, что было разрушено. Они станут частью нашего мира, а не его врагами.

На миг повисла тишина. Солдаты переглядывались, кто-то поддерживал Арвина, кто-то – Таргельда. Но слово полководца было законом. Арвин сжал кулаки, но наконец кивнул, признавая правоту Таргельда.

Сенарийцы разместили женщин и детей кочевников в лагере, дали им воду, хлеб и немного тёплой еды. Они делали это неохотно, многие с тяжёлым сердцем, но приказ Таргельда был ясен. Никто из уцелевших не должен был умереть от голода или жажды.

Вскоре после того, как пленников устроили у костров, Тарвин подошёл к самой старой женщине, которая сидела, укутавшись в старый шерстяной платок. Рядом с ней было несколько стариков, их лица были изрезаны морщинами, а глаза смотрели на Тарвина с горечью.

– Вы остались в живых, – тихо начал Тарвин. – Мы не хотим брать вас в рабство. Мы предлагаем вам остаться на наших землях и жить в мире.

Старуха подняла на него глаза, в которых светилась печаль. Её голос был хриплым, но твёрдым:

– Ты говоришь о мире, воин, – произнесла она. – Но как мы можем поверить тебе, когда ваши мечи только что забрали наших сыновей и внуков? Ты хочешь, чтобы мы жили в мире среди тех, кто сегодня прервал наши роды?

– Я понимаю вашу боль, – ответил Тарвин, стараясь говорить мягко. – Но послушайте: не все из вас были нашими врагами. Многие из вас сами стали жертвами этой войны. Среди вас есть те, кто был похищен из наших деревень. Мы не хотим больше крови. Мы предлагаем вам шанс на новую жизнь. Если вы не захотите остаться, мы не будем держать вас силой.

Один из стариков, седой и сутулый, с горечью усмехнулся:

– Ты говоришь красивые слова. Но мы кочевали поколениями. Мы жили в этой степи, и она была нашим домом. Теперь ты говоришь, что мы можем остаться с вами, но позабыв о наших традициях. Как нам поверить, что вы не обернётесь против нас завтра?

Тарвин выдержал этот взгляд и ответил:

– Мы не требуем, чтобы вы забыли, кем вы были. Мы лишь даём вам выбор. Вы можете остаться и жить с нами, принять наши законы и найти мир в этой земле. Или же, когда вы окрепнете, вы можете уйти. Мы не будем держать вас силой, если вы захотите уйти с миром. Но сегодня, здесь, я прошу вас: примите нашу помощь и дайте нам шанс показать, что можно жить без боли и страданий.

Старики переглянулись, и напряжение немного спало. Они не сразу согласились, но в их глазах мелькнула искра понимания. Они видели, что Тарвин говорит искренне. И хоть боль утраты не исчезла, они кивнули – хоть и медленно, но с явной надеждой.

Так начался путь к примирению, который был трудным, но необходимым. И пусть не все раны залечились сразу, но первый шаг был сделан, шаг к тому, чтобы когда-нибудь на этой земле смог наступить настоящий мир.

Когда ночь опустилась над лагерем, Арвин дал своим людям чёткий приказ: внимательно следить за кочевниками, чтобы никто не сбежал и не попытался напасть на них ночью. Он не доверял тем, кого они только что пощадили, и его люди выставили караулы по периметру. Свет костров мерцал в ночи, и тени тревожно плясали на земле, пока воины сторожили покой лагеря.

Тем временем у одного из костров произошла неожиданная встреча. Ночь лежала тяжёлая и бесшумная. От костров поднимались тонкие цепочки дыма, звёзды дрожали высоко и холодно. У одного из огней сидел Эдмар – молодой воин с выцветшим плащом и глазами, в которых ещё тлело что-то человеческое. В стылом круге света тихо шевелились фигуры: сытые лица, усталые руки, и, чуть поодаль, тёмная крошка, вглядывающаяся в проходящих солдат. Мальчик подошёл неохотно, словно боясь, что его голос разобьёт тишину.

– Ты похож на моего отца, – вдруг сказал он, и в словах дрогнула вся его детская серьёзность. – Мой отец давно ушёл на войну… и не вернулся, – тихо сказал он.

Эдмар вздрогнул так, будто в сердце у него прошёл холодный ветер. Он осторожно отодвинулся, опустил взгляд на ребёнка и только тогда спросил спокойным голосом:

– Как тебя зовут, мальчишка? – спросил он.

– Рудар, – ответил тот.

Эдмар глубоко вздохнул. Он покачал головой и мягко сказал:

– Нет, я не твой отец, Рудар. И, если честно, я даже не знаю, кем был твой отец.

Мальчик нахмурился и после короткой паузы спросил:

– Вы наши враги? Моя мама говорит, что вы плохие люди. Что вы взяли нас в плен.

Эдмар немного растерялся, но потом ответил:

– Знаешь… возможно, у твоей мамы есть причины так говорить. Мы забрали у вас многих близких в сегодняшнем бою. Мы сделали вам больно, и я этого не отрицаю.

Он замолчал, подбирая слова, и продолжил:

– Жизнь – сложная и жестокая штука, Рудар. В ней редко есть правильный путь. Порой человек просто идёт, как умеет, и делает то, что должен, не всегда понимая, чем всё это может закончится. Мы люди и мы можем ошибаться. И ошибки наши порой несут самые страшные последствия.

Он посмотрел прямо в глаза мальчику и сказал тише:

– Но такова жизнь. Жестокая и тяжёлая. И всё же в ней нужно искать место для надежды.

Эдмар громко вдохнул и продолжил, глядя прямо в детские глаза:

– Я знаю, что сейчас живёт в твоём сердце. Ты хочешь мести. Хочешь отомстить тем, кто отнял у тебя отца. Я не стану тебе лгать: я видел, как месть меняет людей. Месть словно огонь. Сначала он согревает тебя и даёт силы. Но тот же огонь вскоре пожрёт тебя изнутри. Он съест всё доброе, что было в тебе, и оставит лишь пустоту.

Мальчик стоял стиснув губы. Вдруг из темноты лагеря донёсся резкий крик, ломкий от усталости и страха:

– Рудар! Рудар, где ты?

Из тени палат шагнула женщина, глаза её были широки и напуганы. Она рванулась к мальчику и схватила его за плечо так, что тот чуть не вскрикнул. Её голос при этом был суров и дрожащ:

– Рудар! Ты куда пошёл? Я тебя искала по всем кострам!

Она вцепилась в него, как в якорь, и оттащила в сторону. В её взгляде был и отчётливый упрёк, и боль, и паника. Она смотрела на Эдмара с ненавистью, и слова вырывались из её рта будто искры:

– Не смей водиться с этими убийцами! Не смей даже смотреть в их сторону!

Рудар упрямо оглянулся через плечо. Было видно, что в нём боролись два начала – любопытство и страх перед материнской яростью. Мать же, не дожидаясь ответа, взяла его за руку крепче и потащила прочь, сквозь ряды палат и тёмные проходы лагеря, туда, где разместили всех пленных кочевников.

Эдмар остался у костра. В груди его было лёгкое, едва уловимое недоумение. Но увидел в матери Рудара не только страх, но израненную гордость. Она бежала, держа ребёнка, и глаза её сверкали, словно железо в огне. Он хотел было крикнуть ей вслед, как человек, которому есть что сказать, но слёзы в голосе матери и её суровый укор отрезали ему слова. «Не смей водиться с этими убийцами» – эта фраза застряла у него в голове. Он понимал, почему она так говорит: её мир разрушен, и в нём теперь нет места чужому сочувствию.

Эдмар положил ладонь на своё колено и притянул к себе плащ. Вокруг костра шевельнулись люди, кто-то уже заснул, а кто-то всё ещё делил последний ломоть хлеба. Ночь стала ещё более холодной и безмолвной, но в сердце воина зазвенела новая нота: он должен был поговорить с этой женщиной.

Ночь уже прочно овладела лагерем. Тьма легла густым покрывалом на равнину, и лишь костры, подобные рассыпанным углям, кое-где ещё тлели, догорая в последних вздохах. Воздух был холоден и прозрачен, и потому звёзды сияли особенно ярко – тысячи острых, словно кованых искр, распластанных над миром. Где-то в траве стрекотали сверчки, и этот тонкий звон звучал так, будто сама земля не хотела засыпать и нашёптывала древние песни.

Эдмар сидел у своего костра и его мысли не давали покоя. Отчего-то, он сам не мог этого объяснить причину, но ему очень сильно хотелось поговорить с той женщиной. Её взгляд, полный боли и ненависти, не уходил из памяти, словно рана, которую нельзя перевязать. Он не знал, зачем именно – оправдаться, попросить прощения или просто дать понять, что он не враг её сыну. Но желание было столь навязчивым, что стало мучить его.

Он поднялся, вошёл в палатку и взял с собой несколько тёплых вещей – старый, но крепкий плащ и шерстяную накидку, которые принадлежали его товарищу, павшему сегодня в битве. Он бережно снял кусок вяленого мяса и кусок хлеба. Всё это он сложил в торбу, словно собирался не на короткую встречу, а в дальнюю дорогу. Тихо ступая, он отправился туда, где разместили пленников. Лагерь спал, но слышалось дыхание десятков людей, шелест тканей и едва уловимый запах сырости, впитавшийся в землю.