Кирилл Берендеев – Дневник Луция Констанция Вирида – вольноотпущенника, пережившего страну, богов и людей (страница 4)

Я помнил то сражение, случившееся почти двенадцать лет назад, быстротечное, как летняя гроза, оно оставило у меня совсем иное впечатление. Но я не ратник, мне не ведомы законы войны и правила боя. А потому слова Видигойи запали мне в душу, смутно терзая ее и не собираясь покидать.

Седьмой день перед календами июля (26 июня)

Неожиданно приснился сын. Будто мы встретились на перепутье у леса, места те казались мне смутно знакомыми, но может, это лишь причуда истосковавшегося разума. Сын радовался свиданию, обещал как-нибудь вернуться и жаловался, что война никак не закончится; возможно, и ему придется тянуть лямку армейской службы. «В больших городах мужчины на вес золота, даже рабов набирают в рекруты», – говорил он, а я обнимал, задыхаясь, слушая и не слыша его. Потом рывком проснулся.

Сколько мы уже не виделись? Семь лет без малого, как Эней отправился в свое неведомое странствие, хуже всего то, что при схожих с именитым тезкой обстоятельствах. Супруга обожала Вергилия, странно, наверное, для убежденной христианки, но имя нашему сыну дала именно Мария. Как годом ранее она уговорила меня ходить в церковь, крещеного господином молодого вольноотпущенника, только ищущего свое место в жизни и не ведающего толком, к кому и чему прилепиться, но ощущавшего в том величайшую потребность.

Эней вырос любознательным, искал он себя долго, я старался ему не мешать, памятуя, какого это иметь ношу, тянущую не только тебя, но и весь род твой. К счастью, Горгий отпустил всех незадолго перед своей кончиной, удивительное дело, в городе единственно мы, бывшие рабы, имели право выбора призвания. Тем более, удивительно, но схожая лазейка оказалась предусмотрена и для моего сына – я был вольнонаемным служащим при народном собрании, пусть и давно уже не собиравшимся, не входил ни в одну из курий, а потому не имел хомута профессии счетовода, обязывающей Энея хоть в чем-то.

Сын и искал призвание – столярничал с Бером и его сестрой, после охотился с Аргаитом и одноглазым Горацием. Но затем вернулся к моему другу и приохотился к резьбе по дереву. Сперва мастерил игрушки, вот только детей в поселении было мало, сейчас и подавно наперечет, неудивительно, что себя он никак не мог найти. Не раз просил благословения у меня отправиться в столицу диоцеза, искать там удачу, я боялся – дороги и прежде были неспокойны, что говорить о теперешних временах, всячески отговаривал. После Эней, как и подобает великому своему тезке, попросту бежал, видимо, сговорившись с другими юношами – из города их ушло шестеро, все хорошие ученики. В городе больше всего печалились о побеге Артемизия, ученика Сафрака, нашего покойного лекаря. А об уходе Энея больше других жалел Бер, которого я приставил к тому наставником. Парень был действительно одарен, хвала Минерве. Или кто там у христиан? Мария давно не с нами, пусть будет моя богиня.

Странно, что она позволяла мне веровать в чуждых богов. Верно, любила до самозабвения, жаль, что я так и не смог выразить это ей достойным образом. Смог лишь отпустить ее в царство мертвых, наверное, это хоть что-то да скажет о моих к ней чувствах.

И к Энею. Я давно его простил и сейчас терпеливо жду возвращения, не надеясь, но все равно веря, что рано или поздно он появится на пороге. Неважно, с повинной или нет. Мне хочется увидеть его.

И вот ведь странно, если б я оставался рабом, верно, не мучился бы подобными мыслями, напротив. Продай Горгий Энея, я бы лишь молился, чтоб на новом месте ему было столь же тепло, как мне на моем нынешнем, ни о чем больше не мечтая, не надеясь, не веря.

Свобода навевает свои мысли и тревоги.

Сейчас еще подумалось, совсем неуместное. Просто мысль, пришедшая в голову, надеюсь, никто ее не увидит, как прочих моих записей, создаваемых даже непонятно, с какой целью – рассказать самому себе о жизни? Или кому-то еще, из грядущего? Столько раз задавался вопросом, но ни к чему это не приводило. Пусть так и будет.

Я грешной мыслью сравнил себя с покойным императором Феодосием, отцом нынешнего августа. Не потому ли его сын казнил Стилихона, верного слугу и защитника империи, что власть и наставления того так пресытили Флавия Гонория, что август почитал единственно возможным раз и навсегда избавиться от своего учителя, вполне возможно, почитавшего себя большим, чем есть, воспитателем? Или может, потому, что тот являлся соправителем, с которым стало невыносимо считаться, тем более, когда дочери Стилихона стали женами Гонория. Обвинение в предательстве и мздоимстве пришлись как нельзя кстати. Жаль, неведом мне новый Тацит, верно, еще не родился великий историк, или уже появился на свет, но еще не написал главного своего труда. Да и что мое предположение – так, отблеск сознания, мимолетная мысль, скорее всего, неверная. Просто думка о непостижимом.

Канун календ июля (30 июня)

Хельга родила долгожданного первенца. Дважды перед этим она была на сносях, но оба раза дело заканчивалось выкидышами. Теперь радость, малыш крепенький, здоровый и, по слухам, похож на отца. Во всяком случае, так заявила Анастасия повитуха, жена Клементия. Она в городе одна осталась, кто этим занимается, но поскольку наши матроны рожать стали редко, дел у попадьи немного. У нее самой уже двое, младшую тоже назвали Анастасией.

С женскими именами у христиан большие трудности. Спрашивается, зачем надо давать женщинам имена собственные, коли небогат их выбор. Обычно девочек нарекают либо Марией, в честь богоматери бога-сына, а не кого-то из великих консулов времен республики, либо Анной, в честь полубогини-бабушки, либо, как поповну, Анастасией, в честь воскресения самого Христа. Встречаются еще Сары, в честь жены одного пророка, но это уже редкость. Хотя, что я – до самого недавнего времени и у римского гражданина оставался невеликим выбор имен для наследника: исконных всего восемнадцать, а заимствования особо не приветствовались. Это готам хорошо, они, пусть и обращенные, всегда нарекают по собственному богатому словарю.

Арминий отметил рождение первенца, его еще не нарекли, по традиции отложили на восьмой день, но большие торжества пришлось свернуть – под вечер неожиданно скончался Афанасий. Нет, не совсем нежданно, старик последнее время был плох, а лето выдалось жарким, под конец июня парило несусветно, но небеса нести долгожданную прохладу дождями отказывались, если облака и появлялись, то вскорости исчезали, так и не подарив живительной влаги. Если так и дальше пойдет, нас снова ждет неурожай ржи и пшеницы, колос налился, а еще одна такая неделя, начнет осыпаться недозрелым.

Вот и старика прихватила жара. Последние недели он редко показывался на людях, за ним ухаживала племянница Флавия, вот странно, что ей христианского имени из приведенного выше списка не выдали. Растерянная, но, кажется, не сильно расстроенная случившимся Флавия вышла к празднующим – а для многих такое событие стало поводом забыть о новых налогах, войнах и варварах, хорошенько надравшись, – и огорошила. Веселье тотчас стихло.

Сейчас мне думается, случись все наоборот – утром смерть, а вечером рождение, и народ бы, позабыв смурного, сумасбродного старика, вовсю предавался бы веселию. Курион, поздравляя десятника, только заговорил о будущем и его и семьи и всего нашего поселения, как явилась Флавия с известием. Он осекся, замолчал на полуслове и покинул нас, запершись у себя. Когда я зашел к Евсевию, тот пил неразбавленное вино и бормотал что-то под нос. Как выяснилось, пережевывал те же мысли, что и я сам.

«Вот только хотел сказать, что город наш, забыв прежние, возрождается, как на тебе, – говорил он, плохо владея языком и заметно захмелев. – Дурной старик, чего подождать не мог. – И чуть помолчав, прибавил: – А ведь мы с ним почти ровесники. Жалко Афанасия, кабы не та простуда, тянул свою лямку дальше, а вот как вышло. И жену у меня увел, и дети давно бросили, одна Флавия осталась. И потешались над ним…».

Он снова налил чарку, не предлагая мне, выпил залпом.

Иды июля (15 июля)

Снова прибавление у гуннов, на этот раз девочка. И тоже головку немедля перепеленали. Оказывается, у них поверье – никто, кроме шамана и родителей, не имеет права видеть младенчика с неперевязанной тряпкой головой, со здоровым черепом. Иначе духи прогневаются и заберут его к себе в подземный мир.

Во всяком случае, так утверждала Хельга, а она все это вызнавала у гуннских матрон, понятия не имею, зачем это ей надо. Но перед тем, как родить, она все больше стала присматриваться к гуннкам. Иногда, стоя подле священной оградки, что-то спрашивала, поджидая, когда к ней кто выйдет и поговорит. Она одна, кто общается с ними, кроме, понятно, куриона. Да и того слушают лишь по надобности и отвечают по необходимости – один шаман с ним заговаривает, видимо, он только и знает греческий – разговор меж ними ведется всегда на языке Гомера. Верно, эти гунны шли через Сирию и Грецию к нам, Видигойя говорил, что варвары и жителям Романии покоя не дают. Странно, что он называет их так, ведь, он и сам для римлян варвар. Но видимо, совершенно романизировался.

Днем ранее снова наезжали гунны, мне показалось, те же самые, что были у нас в прошлый раз. Объявили, что к осени прибудут еще семьи, а заодно дали понять Видигойе, чтоб его отряды не особенно далеко выбирались за пределы городка, уж точно не дальше окрестных деревень. Дороги теперь под охраной гуннских разъездов, так надежнее.