Кирилл Берендеев – Дневник Луция Констанция Вирида – вольноотпущенника, пережившего страну, богов и людей (страница 3)
Последние сто лет город, коему скоро исполнится три века, постепенно чах. Всякий на свой лад находил виновных, верно, будучи прав по-своему. Но расскажу о тех ударах, сам помню. Прежде прочих таковым стал переход к натуральному хозяйству, кому как не мне, писцу и счетоводу, знать о нем? Когда торговцы исчезли, пропала и звонкая монета, источник нашего былого благополучия, а с ней перешли на взаиморасчет купцы и арендаторы, коим и было позволено владеть наделами, нарезанными из земель Горгия Констанция. А с недавнего времени, которое уже и я помню, даже мытари брали оплату все возрастающих податей натурой.
К этому я добавлю запрет покидать профессию, введенный бог знает, когда. Родившийся в семье кузнеца может стать искусным портным, но работать обязан тем, кем и его отец, дед и далее. Немудрено, что с этим запретом город покинули самые искусные мастера, предпочетшие поиск лучшей доли в других краях, где об их родителях ничего не известно. Особенно жаль золотарей, ибо ныне наш город становился подобен клоаке каждую весну и осень.
Может, виной тому неумелое управление хозяйством и нашего владетеля Горгия, вынужденного влезть в долги и заложить поместье и земли? Но если б не последнее, кем был бы я ныне? А потому просто промолчу.
От тех времен у меня сохранился сестерций, отчеканенный еще при Диоклетиане3; верно, у многих в сундуках и шкатулках спрятано немного серебра, но надобность в деньгах ныне почти совершенно отпала – да и кому предложишь серебро в голодную пору? Дичь переселяется в лучшие края, а мы вынуждены оставаться на месте, положа зубы на полку.
Мой сын когда-то сам отправился на поиски лучшей доли на юг, следом за птицами.
Шестой день перед идами июня (8 июня)
Вчера начал запись с удивительного, но чрезвычайно неприятного открытия, сделанного волей случая, но так и не описал его. Теперь исправляюсь, благо, нынешний день прошел пустым, позволив вспомнить нечто важное из прежнего. Новички обживаются в городе, и начали с ритуальной ограды своей части поселения – гуннские семьи возвели что-то вроде частокола, который окурил их шаман, наверное, так следует назвать молодого человека лет двадцати пяти в пестрых одеяниях – он обошел с бубном и благовониями дома соплеменников и поставил окрест них странные перевязи прутьев, навроде фасциев. Видигойя, немного сведущий в обычаях всем чуждого народа, пояснил: так колдун очищает место обитания гуннов от чужаков, прогоняя злых духов и, добавлю от себя, чуждых богов. После женщины вышли из изб, где находились все время ритуала, одна вынесла младенца, перепеленывая его у всех на виду, будто намерено. Тут я и стал свидетелем первопричины появления у гуннов столь странной формы головы. Признаться, многие полагали, будто это врожденный дефект, передающийся от отца к сыну или дочери, но это не так. Все дело в пеленании – гуннские женщины натуго стягивают младенчикам головы, придавая им ту странную продолговатую форму, в тот период времени, когда это еще возможно, лет до трех, надо полагать. Все варварские детишки вот так по-варварски перепеленатые и ходят, совершенно привыкшие к тугой повязке, во всяком случае, внешне никакой неприятности перевязь им не доставляет. Жаль, нельзя их об этом спросить, Хельга, жена Арминия, десятского и правой руки Видигойи, будучи сама на последних месяцах, увидела, попыталась завязать разговор, но ей настрого запретили переходить границу, видимо, у находящихся внутри гуннов чужаки не могут ничего спрашивать. Она долго качала головой, потом ушла.
К концу дня уже все прознали о варварском обычае. Побывавший на востоке империи старик Афанасий, он родом из Фракии, рассказывал о схожем обычае у иудеев, повествуя так, будто христианских святых книг его близкие не читали и про обрезание не слышали. Кто-то вызвал на беседу священника, Клементий только руками разводил, оказывается, он сам был обрезан для пущей телесной близости к духовным отцам, а потому в обычаях гуннов, верно, предполагавшим нечто подобное, но только по голову, ничего удивительного не видел.
«Зато чужак в их паству не затешется, – отрезал он. – И обратного пути не будет. А то некоторые сегодня с крестом, а завтра с серпом. А это как печать».
«Каинова», – произнес кто-то. Священник хотел возразить, но не нашелся, а потому ушел к себе в причт. Прежде, насколько мне известно, храм Святой Троицы являлся капищем Юпитера, но перестал быть таковым задолго до моего рождения. Когда жрецов прогнали, с ними ушла немалая часто горожан, не желавшая принимать новые порядки. А христиане на их месте не появились. Вот вам еще одна причина опустошения нашего городка, о которой я поминал прежде. Отец рассказывал, будто еще в его детстве население превышало две тысячи человек, сейчас осталось около трех с небольшим сотен – и это при сотне гарнизона, защищавшего заросшие дороги и опустевшие села. И тоже не имевшего возможности переменить судьбу, даже Видигойя обязан был, как и его отец, ставший гражданином Рима через военную службу, тянуть то же ярмо весь свой век.
Уж не потому ли еще его сердце разрывалось?
Надо будет спросить, кто из его родных или знакомых сейчас с Аларихом.
Пятнадцатый день перед календами июля (16 июня)
Прибыли землемеры из столицы нашего диоцеза4, во главе с самим помощником викария5, и под охраной десятка гуннов; снова с большим опозданием, урожай уже начал поспевать – и опять проверять наделы арендаторов, будто других дел не находилось. Почти каждый год прибывали они то ранней, то поздней весной с новыми проверками и новыми податями, поясняя, кто сколько должен и верно ли составлены наделы. Вот только участки бежавших за лучшей долей они последние годы не списывали, перенося их недоимки на городскую магистратуру, так что платить за них приходилось народному собранию и главам курий; но поскольку куриалы, а все сплошь происходили из простецов, столь нелюбезных Евсевию, давно убрались из наших краев, куда подальше, налоги приходилось ликвидировать одному лишь нашему городскому главе. Ему, как потомку видного рода Туллиев, во всяком случае его седьмая вода на киселе хоть тут оказалась кстати, многое прощалось, но в том или ином виде старик общие долги старательно оплачивал, не ропща. Хоть имущества у него осталось как у заурядного колона; дом куриона опустел, сады заросли, а брать их в аренду и платить за скверные земли каждый год несусветные поборы желающих не находилось.
Прибывшим чиновникам задали вопрос о гуннах, те, оказывается, тоже получат надел, но исключительно пастбища для выгона скота. С собой гунны привели небольшое стадо, все больше волы и коровы, если не считать скаковых лошадей, вынужденно используемых при переезде в качестве тяжеловозов. Видимо, это лишь часть обоза, остальное ушло с мужчинами на войну с Аларихом – вместе или против, выяснится позже. Им выделили заливные луга на северной окраине и оброка не взяли, помощник викария пояснил – не наша юрисдикция, оброк с гуннов берет их вождь, мы лишь помогаем устраиваться на новых землях. А раз они кочевые, то и остановятся у вас ненадолго. Кажется, он имел в виду нечто иное, нежели мы. Курион спросил, согласится ли Рим, как в случае с готами, дать гуннам земли и в других провинциях префектуры, расположенных ближе к столице, но помощник не имел на этот счет никаких распоряжений из Вечного города, потому ответил пожатием плеч. «Все возможно, – перевел его жест Евсевий. – Мне почему-то кажется, гунны с нами надолго. Верный союзник Риму требуется не на один год».
Спорить с ним никто не стал, а после полудня викария и других важных гостей разместили на постоялом дворе, давно уже не используемом по прямому назначению, обычно там хранились запасы на зиму. Поутру они отправились в дальнейшее путешествие, я даже не застал их отъезд. Когда же узнал, что они убрались, зашел к Видигойе, тот как раз отправил в сопровождение и нашу десятку воинов. Спросил о гуннах.
Начальник гарнизона некоторое время качал головой, наконец, произнес:
«Не хотел этого говорить, Луций, но ты все равно узнаешь. Гунны большую власть имеют и над нами и над другими племенами, говорят, они распространились от самого Гирканского моря, откуда родом, и вплоть до Германского океана6. Все земли, которые топтали их кони, стали гуннами покорены, даже дикие венеды, скифы и сарматы стали данниками их вождей. Союз готских племен и гуннских так же оказался неравен, как ни тщится доказать обратное Аларих».
«Я полагал, он борется за свободы и права готов в Риме», – произнес я. Видигойя покачал головой.
«И это тоже, само собой. Но еще за власть и влияние на дела Рима, конечно, с оглядкой на гуннов. Не знаю, получится ли. Аларих верный христианин, способный полководец, но еще и своенравный человек, как и сам август. Что тот, что другой не склонны к переговорам, если только дела не совсем уж плохи, а чаща весов склоняется то на одну, то на другую сторону постоянно. Вот Флавий Стилихон, он мог и умел договариваться, за что и поплатился, эти же из другого теста. Неудивительно, что Аларих вроде пытается стать полководцем при августе, доказывая свою силу и верность империи, но и постоянно враждует с Гонорием, требуя признать его как равного – чего точно не случится при нынешнем императоре. Это как и с гуннами, нашими не то союзниками, не то владыками. Они сильны, выносливы, а воины столь крепкие и отчаянные, что самые дикие германцы боятся схлестнуться с ними в сече. Да ты сам видел гуннов в бою, когда наша сотня сражалась с сотней конников, пытавшихся захватить город. Нам повезло, что это был лишь их разъезд, а мы находились за стенами».