Кирилл Берендеев – Дневник Луция Констанция Вирида – вольноотпущенника, пережившего страну, богов и людей (страница 2)

Курион, наконец, прервался, вдруг спросил меня об утренней выходке Афанасия. Я только плечами пожал в ответ, мол, что еще ожидать от ослабшего умом. Евсевий помрачнел:

«Мне кажется, что-то тут есть, – заговорил он. – Не может же река просто так… никогда такого не случалось. Да еще и размыв несильный».

Меня случившееся тоже задело, но не таким мистическим образом. Себя я почитал человеком рациональным, пусть и верующим, но больше полагающимся на себя, чем на вышние силы. К последним я прибегал только в самые непростые часы своей жизни, как во время варварских набегов или мора или внезапной кончины Горгия Констанция, когда моя судьба снова повисла на тонкой ниточке.

Хотя слова Афанасия, а позже и куриона, встревожили и меня.

Третий день перед календами мая (29 апреля 410 года н.э.)

Можно сказать, Афанасий напророчествовал. Сегодня дозорные снова видели тех самых варваров, но видимо, с этого дня будем сталкиваться с ними куда чаще, чем того хотелось бы. Признаться, уже и забыли о них, нет, не совсем так, тешили себя мыслью, что они забыли о нас. Увы, это не так. На рассвете прибыл отряд числом человек пятнадцать конников, они даже здесь предпочитают передвигаться только на лошадях; не спешиваясь, долго топтались перед воротами, пока готы не отперли. Наш язык они не разумеют, но центурия успела выучить их – а куда деваться? – все время сталкиваются. Так и не въехав внутрь, командир гортанно приказал готовить четыре-пять домов для заселения семьями этого дикого племени, сейчас отчего-то не вспомнить, как их прозывают. Выслушав ответ начальника нашего гарнизона, он только пожал плечами и припустил прочь. Когда Видигойя спустился, вокруг него уже собрались поселяне.

«Ничего не поделаешь, – разводил руками он. – Придется подчиниться. Можно сказать, легко отделались. Они теперь всех заставляют брать на постой, их главарь говорит, что не воинов, а только их семьи, у них сейчас большая война на западе где-то. Чтоб лишних с собой не брать».

Вид у центуриона был несчастный. Какое-то время он, будто извиняясь за приказ пришлецов, объяснял их позицию, положение готов, являющихся пусть номинально давними союзниками дикарей, но всегда в подчиненном положении перед ними оказывавшихся, а после вернулся на стену. Велел ночью жечь костры, но кому и зачем сигналил – так и осталось тайной.

А среди наших в тот вечер только и было разговоров, что о варварах. Странно, что Афанасий молчал, верно, старик попросту забыл о своем «пророчестве». Зато другие вспоминали прошлый их визит, когда нашему гарнизону чудом удалось отстоять стены. Но больше говорили о странностях варваров – их одежде, вони, о любви к лошадям, без которых, кажется, представить себе их невозможно и, конечно, об их непостижимых головах. Не единственном, но основополагающем отличии от всех прочих людей этого мира. С таким хоть до края света иди, похожего не сыщешь. Когда я первый раз увидел убитого дикаря, долго не мог поверить увиденному. Каюсь, думал пощупать голову, хорошо, наверное, что не пересилил себя. Афанасий трогал. И Мения, супруга Видигойи. Трогая, она еще что-то приговаривала, на своем, будто не верила глазам; после же долго молилась… Тиру? Марсу? Христу? Или всем сразу?

Канун нон мая (8 мая)

Гунны, только сегодня вспомнил их прозвание – тех варваров, что обещали нам на постой. Их семьи прибыли сегодня, пять повозок, запряженные скаковыми лошадьми, с ними штук тридцать волов и коров и еще несколько пешими, видимо, слуги; всего около сорока человек в сопровождении пятерки мужчин с оружием в руках. Прибыли не только женщины, но и несколько подростков, не могу сказать, какого возраста, по их узкоглазым желтолицым физиономиям не определить – может, двенадцать, а может и все девятнадцать. Тоже вооружены, в основном кинжалами. Все прибывшие в простых, но добротных одеждах – теплых халатах, весна в этом году выдалась холодной, а, значит, год обещается хлебородный, куньих шапках на самые глаза, и высоких яловых сапогах. «Не бедные», – только и сказала Мения, увидев их – встречать гостей она ходила к мужу, вместе с ним стояла в надвратной башне, холодея на колком ветру, пронизывающем леса окрест уже третий день. Видигойя проводил их к жилищу, им выделили шесть домов на западной окраине поселения. Следом шествовал, гарцуя, всадник, обнажив жутковатую голову, осматривал наш городок. Потом что-то резко выкрикнул. Видигойя обернулся, буркнул: «Говорит, правильно, что не в один дом. Может, еще прибудут». И пошел провожать мужчин. Долго говорили с ними о чем-то, мрачнея лицом. Потом вернулся.

Надо думать, его обступили со всех сторон, требовали объяснений, он подробно рассказал о прибывших, но и только. Лишь в послеобеденный час я смог отловить за рукав центуриона и расспросить его о той беседе подробнее.

«Это ведь заложники?», – с ходу спросил я, памятуя о рассказе самого начальника гарнизона, поведавшего историю пленения своих родных гуннами, в ту пору, когда меж ними и готами образовывался нынешний союз. Видигойя кивнул, но тут же покачал головой.

«Все немного сложнее. Это семьи сотников и тысячников, которые отправятся на север Италии, воевать с Аларихом. Им действительно нужен постой, а еще защита. Гунны сейчас на страже римских интересов, – он хмыкнул, – хотя и воюют с ним. Рассказывают, будто они снова вторглись в Сирию или Каппадокию, и там, далеко на востоке, вовсю бесчинствуют. Но видимо, не все. Часть вождей по-прежнему верна императору Гонорию. А часть, – он помолчал, – Алариху».

«А эти гунны, они точно идут на защиту Рима?», – продолжал спрашивать я. Но Видигойя мог лишь предполагать, что это так. Вождь по имени Аспарух, ведший войска в Италию, по чьему повелению семьи гуннов занимали римские поселения на окраине империи, был человеком хитрым и осмотрительным. Он уже воевал на стороне Алариха во время его похода во Фракию, но после поражения ловко переметнулся в защитники империи и в следующем сражении уже выступал на стороне Флавия Гонория и небезуспешно. После того как войска Алариха не прошли дальше Иллирии, ему почиталась неплохая награда, хотя, он сам жаловался, не такая большая, какая прежде досталась вождю готов, опустошившего все побережье. Та история выглядела довольно темной, лаже на ясном свету: Аларих, возжелавший стать полководцем при римском дворе и потребовавший солидный выкуп за то, чтоб удалиться из Фракии, вдруг сдался, получив только освобожденных рабов, около сорока тысяч, оружие для них и всего-то шесть возов золота, на которые он обеспечивал свое войско последующее время. Когда же деньги кончились, снова пошел на Рим с новыми требованиями. Тем более, полководца Флавия Стилихона, того самого, что еще помогал молодому цезарю утвердиться на престоле, а затем сражался и небезуспешно с Аларизом, уже не было на белом свете. Гонорий заподозрил вернейшего своего слугу в присвоении денег, полученных для переговоров с готским вождем, а еще в измене – и казнил. Узнав об этом, Аларих снова вошел в Италию, и теперь император изыскивал войска, чтоб держать оборону. По слухам, Аларих готовил новую осаду Рима. И неважно, что двор давно перебрался в Равенну, Рим это не просто Вечный город, это душа империи. Немудрено, что именно ее Аларих так отчаянно собирался брать. Да разве он один? Сколько всего полководцев, начиная с галлов, не сумевших сладить с гусями, пыталось покорить Рим.

Вот только у Алариха имелось громадное войско, к нему пришли все чуть не все жители Германии, способные держать оружие, а император мог рассчитывать лишь на своих поредевших союзников – тех готов, что еще сохранили честь и верность и новых федератов – гуннов.

Наконец, я вспомнил, в каком положении находится сам Видигойя и стал спрашивать, что подсказывает его сердце. Центурион долго молчал, потом произнес:

«Я разрываюсь на части, Луций. С одной стороны мои друзья, мои единокровные братья сражаются во славу Рима, я его гражданин, я подданный императора и с самого детства ощущал себя именно таковым. Я подданный великой империи, которой отдал лучшие годы своей жизни, но которая платила мне не всегда честно, а часто несмываемым позором, – так он намекнул на прежние преследования его соплеменников. – Но сейчас я не могу осудить Алариха, ибо он борется за наши свободы и права для всех готов, как полноценных граждан страны, так и живущих на поселении. Он хочет достатка и хорошей жизни для всех, и я не могу сказать, что он не прав. Императору мы нужны лишь как опора для притеснения других народов или усмирения бунтовщиков. Многие из тех, кто воевал за него, не получили даже жалования. А вдовы погибших во славу Рима живут в нищете и позоре. Аларих не хочет ничего иного, кроме земель для готов и равных прав с другими жителями».

Он какое-то время молчал, а потом произнес совсем неожиданное:

«Я не раз спрашивал себя, как мне следует поступить, но не мог дать ответ, пока не понял очевидное: я борюсь за лучший Рим, это мой долг, и я его выполню, как умею и могу, здесь, среди вас».

После чего скоро распрощался со мной и отправился к себе.

Календы июня (1 июня)

Я иногда спрашивал себя, отчего гунны так странно выглядят, теперь знаю ответ. Его дала мне одна из прибывших женщин, до сих пор не знаю ее имени; гунны неразговорчивы и осторожны в общении – пока еще ни с кем они не общаются прямо, даже с Бером и его сестрой Ладой, плотниками из венедов2, подлатавшими старые дома для заселения и помогавшими куриону в распределении семей. Всех нас они дичились, кажется, для гуннов именно мы выглядим совершенными дикарями, и понять их можно. Прежде процветающий город, находившийся на торговых путях из Италии в Паннонию и Германию, с той поры как по дорогам стали бродить больше разбойничьи и варварские племена, превратился в сущую глушь. Я еще застал остатки былого влияния, но лишь только их, а мой отец был свидетелем постройки последнего каменного сооружения – городских терм, ныне пришедших в полную негодность. Их заменил скромный сруб подле реки, теперь благополучно смытый, но хоть восстановленный достаточно быстро.