Кирилл Берендеев – Дневник Луция Констанция Вирида – вольноотпущенника, пережившего страну, богов и людей (страница 5)

«Вот уж не знаю, Луций, плакать или смеяться этому, – сказал сотник мне тем же вечером, когда я зашел к нему. – Вроде, нам работы меньше, а с другой стороны, теперь мы в городе, как в мышеловке – поди выберись. И оружие у них новенькое, только из кузницы, успел разглядеть. Не свое, все наше, глаз на этот счет у меня наметан».

Снова стал вспоминать, как их сотня осаждала город. Рассказал, что все погибшие и раненые тогда только от их стрел, всадники они потрясающие, из луков попадают с закрытыми глазами. Можно сказать, повезло, что к той сотне подкрепления не пришло, а сами они не стали с нами связываться.

Не знаю, что у него на душе в те минуты было, но кошки явно скребли.

Пятый день перед календами августа (28 июля)

Через нас проезжал на большую войну готский отряд римлян, приходится уточнять, ибо не все германцы воюют за императора. Ночевать не стали, не решились или спешили, их военачальник подъехал к стенам и приказав воинам продолжать движение, переговорил с Видигойей. Разговор вышел кратким. После него Видигойя еще долго стоял на стене, вглядываясь в проходящих пехотинцев. Тем временем, у стен стали собираться горожане, стража хоть и отворила ворота в знак мира, но к проходящим не подпускала, чтоб не мешать. Хотя две или три матроны все же прорвались сквозь призрачное оцепление, подбегали к уставшим центурионам, подносили цветы, воинам подавали воды. Священник, конечно, тоже не потерялся, вышел на стену, благословлял оттуда, ему отвечали что-то по-готски, неразборчиво. Дочка Сигерика, ей недавно четырнадцать исполнилось, подбежала к готскому полководцу с венком ромашек, тот склонился, а приняв дар, отсалютовал ей. Снова подъехал к Видигойе, что-то коротко ему сказал и унесся прочь. А дальше шли немногочисленные обозы.

Вечером, когда колонны скрылись в лесу, начальник гарнизона приказал жечь огни и еще долго не покидал стен, вглядываясь в дальний лес. Вроде бы ему отвечали огнями оттуда, но не уверен точно, ночь выдалась безлунной, я мог и ошибиться, – зрение в темноте нередко подводило.

Когда Видигойя вернулся со своего поста, я спросил, что слышно про Алариха; начальник гарнизона помрачнел.

«Еще как слышно. Уже в предместьях Рима бесчинствует. Не по себе мне от того, что там происходит, даже не знаю, надо ли рассказывать про это горожанам. Не те вести, которым обрадуешься. Многие готские вожди к нему примкнули, из восточных и южных самая малость еще готова августа защищать, остальные идут к Алариху. Войско у него громадное, никак не меньше семи-восьми легионов, – Видигойя даже по отношению к воинствам, не признававшим римский армейский устав, использовал знакомые ему термины. – Все злые, все хотят мстить. Север Италии им уже разорен».

Я похолодел. Кивнул в сторону ушедших воинов, но нет, пока они шли сразиться с бесчинствующими ордами. Во всяком случае, так решил полководец. Но настроения даже в его легионе самые разные, он не скрывал этого – мало, кто из готов хочет сражаться за Рим.

«К Алариху рабы бегут со всех предместий, – продолжал рассказ Видигойя, – из Иллирии, Далмации7, Галлии, Норика8, с юга полуострова; да разве только рабы… Луций, ты ведь знаешь, как у нас обирают плебс, колонов, даже состоятельных горожан. Я боюсь…», – но чего именно, центурион предпочел не говорить. Замолчал на полуслове, после поднялся и, не простившись, покинул меня. Через час с небольшим я видел его на форуме, Видигойя рассказывал горожанам в общих чертах о случившемся, напирая больше на ту неоценимую помощь Флавию Гонорию, что полдня шла мимо нашего города. Его слушали с большим вниманием, кто-то восторгался готскими воинами, кто-то благословлял. Отец Клементий тут как тут, тоже говорил самое обнадеживающее, будто знал больше центуриона. Впрочем, он ведь на всеведающего бога полагался. Видигойя с ним не спорил, отвечал, уверял в силе и верности проходивших, пусть и не в римских одеяниях. Ручался за их стойкость и отвагу. Клял Алариха, хотя мог бы и не делать этого, нашего гарнизонного никогда с вождем готов не сравнивали. Видигойя в тот вечер говорил против обыкновения много, но слышал ли он себя сам?

Девятый день перед календами сентября (24 августа)

Урожай отнял все время, хвала Сатурну, даровавшему дожди, когда уж не ждали. Стало не до записей, вернее, занимался другими – городок ожил, распахнул двери амбаров, стал запасаться на долгую зиму. Провианта к концу весны оставалось немного, в обрез до первых урожаев, но горожане все одно старались не экономить даже в лихую годину недорода, кивая на римское хлебосольство. Но кто из них был подлинным италиком? Я затруднялся ответить. Вольноотпущенники же и вовсе своих корней не ведают, мне отец рассказывал лишь, что наших предков полонили во время восстания в Нарбонской Галлии, но были ли мы туземцами или прибывшими римлянами-провинциалами, сказать затруднялся. Говорил, что слышал это от деда, будто и род наш прежде почитался богатым и преуспевающим, и предки попали в рабство случайно, по недоразумению, но так все говорят своим детям, чтоб те во что-то безнадежно верили.

Когда урожай был собран, нас навестил сам нунций. Возок с ним прибыл ранним утром, произведя на горожан немалое удивление, на меня особенно, я еще помнил, что такие четырехколесные повозки служили прежде для почтовых надобностей и перевозки плебеев, не имевших денег на собственных лошадей. Раньше, отец рассказывал, дорожные станции стояли через каждый день пути9, а в нашей глуши, через два дня, развозя послания и письма, а еще рескрипты и постановления из Рима, знакомя курионов с новыми налогами, указами и уложениями. Часто с ними приезжали и торгаши, из тех, что поплоше, а потому прибытие такого возка всегда вызывало оживление, особенно, у детей. Помню, как в детстве выглядывал такой возок, в котором часто прибывал хромой Главк, торговавший вразнос сладостями в разных поселениях к северу от столицы нашего диоцеза. Дети в нем души не чаяли. Странно, что и на меня тогда он оказывал такое неизгладимое впечатление – нам, рабам и детям рабов, запрещалось выходить из поместья Горгия. Да и на что бы я купил сладости? Но тот странный дух сопричастности, что присущ всем детям при виде лотка со сладостями, касался и меня. И я тоже ждал Главка.

В этом возке прибыл всего один пассажир, сам нунций. Разумеется, в сопровождении дюжины гуннских всадников, тоже нарядно одетых, но взиравших на путника свысока и не только из-за роста крепких коней. Одетый во все фиолетовое, ровно сенатор, он выбрался наружу, слегка пошатываясь: дорога долгая, тряская, а лет ему немало, за шестьдесят. Возок его был раскрашен так же фиолетовым и красным, а окна еще и расписаны резными наличниками редкой красоты, изображавшими святых и страсти Христовы. У меня даже сердце захолонуло, неужто, Эней постарался?

Я долго крутился возле нунция, жаждая, но не решаясь спросить о сыне. Да тот и не видел меня, возле папского посланника и так собрался чуть не весь город. Кроме гуннов, конечно, и самых отъявленных язычников, которые, не скрываясь, стояли поодаль небольшими группками. С времен Юлиана Отступника у нас всегда находились таковые, священники старались смотреть на их присутствие сквозь пальцы, – граница рядом, а за ней христиане в меньшинстве. Да и потом, Аларих сам поборник Христа, а что вытворяет с единоверцами. Наши же отщепенцы, чаще всего, влиятельные горожане, пусть и из пришлых, но ведь римляне. Да и живут тихо, свою веру не выказывая. Я вот, хоть и крещен еще самим Горгием, тоже не вылезал никогда с мнением о богах и их детях. Горгий, убежденный последователь Ария, крестил всех своих немедля – что рабов, что домочадцев.

Вот и нунций как пришел в себя и отобедал, снова вышел на площадь с воззванием. Клементий, и без того крутившийся возле представителя святого престола, уже собрал толпу пространными речами о необходимости духовного вспомоществования битве, разразившейся между государем, истинным адептом православия и невеждой Аларихом, отрицавшем равнозначность святой троицы; он имел в виду единство в силе и славе обоих богов христианства и некое их нематериальное воплощение, именуемое духом, в которое не то один из них, не то оба периодически перевоплощались. Вот сколько ни силился, но не мог постичь этого догмата. Клементий же, хитрована, сам расставлявший христианских богов по иерархии от отца к духу, тут вдруг переметнулся на другую сторону, видимо, другой папа взошел на престол и стал иначе толковать писание. Впрочем, это никого не смутило, все равно суть спора о троице понимали лишь сами священники.

Нунций, приосанившись, вышел вперед и принялся нараспев пересказывать новости: сообщил, сколько германских племен остались верны Флавию Гонорию, а после радостно сообщил, что хоть Аларих и осадил Рим, но двинуться дальше и подступиться ни к августу, ни к папе, запертым в Равенне, не решается, ибо их защищает сам господь бог, без уточнения, какой именно, очевидно, самый главный. Сейчас же нунций, как посланник святого престола, просит горожан присоединиться к мессе и отслужить молебен во здравие императора и его спасение от богопротивного нечестивца.

Его короткая речь произвела самое скверное впечатление, особенно, после того, как нунций, не сдержавшись, назвал Гонория «божественным августом» – до сей минуты подобный титул принадлежал только одному правителю, и явно не нынешнему. Площадь потихоньку осиротела. Но на службу собрались все, включая и самых ярых нехристей, пришел и я. Городок опустел, только гунны остались в стороне. Впихиваясь в притвор церкви, переделанной из большого храма Юпитера, я видел, как они, против обычая, выбрались с огороженной земли и с интересом взирали на наши благонравные деяния.