Кирилл Берендеев – Дневник Луция Констанция Вирида – вольноотпущенника, пережившего страну, богов и людей (страница 6)

Я молился со всеми. Нунций обнаружил неплохой голос, хоть и оказался скверный оратором, видимо, поняв ошибку, он только читал молитвы и пел. Я же слушал и не слышал его, целиком поглощенный собственными мыслями. Одни боги знают, кому я молился, просто просил услышать нунция, помочь императору, а еще пуще того – сохранить Рим, не только город, в котором, кажется, начинался уже голод и подступала холера, вечная спутница войны, но и жизни жителей его, окрестностей, Италии, всей империи. Уберечь и сохранить Энея, где бы он ни был, что бы ни делал. И пусть он уже, блудный сын, вернется домой.

Многие молились как и я, не пойми кому. Просто просили, умоляли, улещивали своих богов в унисон с остальными. Песни уносились под своды, выбирались через барабан на крыши, растворялись в жарком недвижном воздухе ясного полудня, обрамленного, будто в общее настроение, черными подступающими тучами – собиралась гроза, заметно парило. В церкви была подлинная душегубка.

Наконец, служба закончилась. Расходились тихо, молча. Тишина в городе долго не нарушалась, вплоть до самой грозы, разразившейся к концу жаркого, душного дня.

Календы сентября (1 сентября)

В доме народных собраний кончилась бумага. Сами мы ее никогда не производили, а нынче, когда почтовая служба пришла в полный упадок, ее завозили последний раз… даже не помню, когда. Курион приказал экономить, писать на обратной стороне других листов, а после, посовещавшись с отцом Клементием, велел взять из библиотеки свитки, из наименее нужных. Я долго молчал, потом произнес:

«Отец Евсевий, мы и прежде очистили от чернил книги Апулея и Петрония, речи Цицерона и Дионисия10, куда ж еще?». Но глава города только пожал плечами:

«Всегда можно ужаться, Вирид. Я ведь знаю, что ты сам что-то пописываешь, и смотрю на это сквозь пальцы, – я стал возражать, но Евсевий махнул рукой: – Может, твои заметки и важны, но мы же не уподобимся последним дикарям и не вернемся к дощечкам и воску. Ищи возможности».

Он один по старой памяти называл меня прозвищем, остальные, даже те, кто помнил еще подростком, согласились перейти на имя, дарованное господином в придачу к вольной. Мне никогда не нравилось это прозвище, намекавшее на мою слабую ученость11, но в устах Евсевия оно не звучало пренебрежительно, да и какие отношения могут быть между главой города и его писарем?

Отчасти он прав: я сам, что скрывать, занимался делом, совсем неподобающим. Но тому была причина, несколько манускриптов в нашей библиотеке оказались писаны разведенными чернилами, а потому от времени совершенно выцвели; среди пропавших трудов оказались «История» Тацита и «Поэтика» Аристотеля. Один из свитков я и использовал для своих заметок, которые пишу сейчас, оглядываясь через плечо в поисках новых жертв бюрократической необходимости. Очень не хочется приносить на алтарь книгу Юлиана, сей император остроумен в слове и изящен в презрении к христианам, но коли священник узнает, что хранится в либерее, мне же, как ее содержателю, не поздоровится. Возможно, снова придется идти к Цицерону, его речей у нас еще много, да и они похожи друг на друга. Или покуситься на «Илиаду»? – она точно не сгинет.

Ведь мне надо думать еще и о том, что мы оставим нашим потомкам. Имея в виду тот кошмар, что случается и в других городах моего отечества. Всякий раз, вспоминая об этом, я внутренне содрогаюсь при мысли, что то или иное произведение мудрейших мужей Рима исчезнет бесследно – и я окажусь тому соучастником.

Пятый день перед календами октября (27 сентября)

Прибыла еще одна гуннская семья: четыре женщины, пятеро детей, в том числе один подросток и с ними шестеро слуг. Когда им освободили дом, проводить и показать все необходимое взялась Хельга; вместе с курионом и шаманом, окуривавшим избу и изгонявшим из нее следы чужих богов. Их языком она успела овладеть в той степени, чтоб с ней гуннки свободно заговаривали. Тем более, странно, что их женщины ни с кем не общались, кроме своих, возможно, даже с мужчинами не имели права заговорить, пока те сами не обратятся. Я не знаю их обычаев, но в этот день кое-что мне открылось. Когда Хельга перекинулась словечком с гуннками, она предложили их ребятишкам моченых яблок, жена Арминия часто их готовила; но тут наткнулась на явное непонимание. Одна из женщин что-то шепотком объяснила Хельге, та смутилась, покраснев, отошла.

Я не выдержал, улучив минутку, обратился за расспросами. Хельга улыбнулась в ответ:

«Моя ошибка, – ответила она просто. – Я не разобралась и предложила сладости вначале детям наложницы, а начинать надо со старшей жены, и вообще, все предлагать ей сперва и у ней спрашивать разрешения».

Так стало понятно, что перед нами не шесть семей, а всего три: четыре жены и три наложницы одного гуннского военачальника, две жены и две наложницы того, чья семья только перебралась, и одна жена и наложница воина совсем на их фоне бедного. И все как-то умудряются жить в мире и гармонии, что совершенно непостижимо. Хельга поначалу сама удивлялась такому укладу и представить себя на месте собеседницы, младшей жены, ну никак не могла.

Я улыбнулся и, не выдержав, попросил у нее моченых яблок, коли не против. Так закивала, предупредив, что они кисловаты, но обращать на это внимания я не стал. С удовольствием впился в хрусткий бок. Хельга смотрела на меня, улыбаясь. Откуда ей знать, что у меня за воспоминания связаны с подобным яством. Рассказывать ей не стал, но для заметок сделаю исключение.

Я уже писал, что в детстве не мог наглядеться на лоток со сладостями, привозимый едва ли не каждый месяц хромым Главком в наш городок. Сейчас мне кажется, не таким уж и стариком он был, едва ли намного старше меня нынешнего, но в ту пору все взрослые казались мне безмерно пожилыми. Странным образом для меня этот лоток стал неким символом недостижимой сопричастности с тем миром, вход в который мне был с рождения заказан. Неудивительно, что когда на пятнадцатый год я получил вольную от Горгия, то не напился на все деньги, как сделало большинство остальных отпущенников, не пошел в лупанарий, как поступили иные. Я мог бы провести первый день за городом, куда мне тоже запрещалось выходить, мог пойти в библиотеку, прикоснуться к запретным трудам, о коих мечтал так часто и подолгу, мог отправиться в театр в соседнем поселении, у нас такового не имелось. Нет, я отыскал на форуме Главка и, верно, невообразимо смущаясь, попросил у него сладости.

«Извини, парень, – оглядывая меня с головы до ног, произнес торговец, – остались только яблоки. Будешь?»

Я кивнул, он протянул мне одно, кажется, в тот момент все поняв. Я долго благодарил торговца, он предложил еще одно, за счет заведения, кисло-сладкое, я не мог отказаться. Именно таким образом осуществилась моя первая мечта свободного человека.

Канун нон октября (7 октября)

Не знаю, с чего начать. Несколько раз порывался написать, но не получалось. Не в силах и осмыслить случившегося даже сейчас, хоть прошло уже больше недели с того дня, который…

Перо останавливается и выпадает из руки. Лучше я просто попытаюсь пересказать случившееся тем днем, чем раз за разом безуспешно стараться постичь хоть сердцем, хоть разумом известие.

Вскоре после полудня к городским стенам прибыл небольшой отряд конников, человек в тридцать – все в римских одеяниях, признаться, я давно уже не видел таких, италийские всадники не навещали нас уже несколько лет. Главным среди них являлся человек в ярко-красной одежде – магистр армии12 Флавий Констанций, тот самый настоящий римлянин, что теперь занимал место казненного два года назад полководца Стилихона, выходца из вандальского племени. Ворота отворились, всадники, порядком устав, как сказал один из спутников магистра, в фиолетовом одеянии сенатора, ночь им пришлось провести в дороге.

«Готы сейчас по всей Италии, Реции13, Далмации, всюду, – говорил он, поглядывая на Видигойю и наших ратников. – Спасу от них нет».

Видигойя, понятно, смолчал, пригласив всадников проследовать за ним. Проходя мимо домов гуннов, Флавий Констанций замедлил шаг, после остановился и некоторое время глядел на одну из наложниц, кормящую грудного сына возле дома безо всякого стеснения. Наконец, прошел в отведенные покои. Тотчас вызвал к себе Евсевия, вернее, просил придти всех куриалов, но когда понял, что диктаторствует в поселении лишь один аристократ, раздраженно покачал головой и потребовал всех, кто состоит на службе в куриях, включая и мелких чиновников – видимо, я тоже вошел в подобный круг, раз курион велел остаться. Готам он в подобном приглашении отказал, сказав, что доверять им никак не может, расскажет все только подлинным римлянам, а уж вы сами решайте, что и как пересказывать варварам.

Меня передернуло, но курион только кивнул. Я зачем-то спросил, надо ли стенографировать его слова, на что магистр армии ответил коротко: «Решайте сами». Я взялся за перо, положил перед собой несколько листов бумаги. Еще раз оглядев собравшихся – всего-то шестерых местных, включая притихшего отца Клементия, против стольких же прибывших – магистр армии коротко произнес:

«Рим пал».

После этого наступила тишина столь протяженная, что Флавий Констанций вынужден был повторить свои слова, ибо в их никто не смог осмыслить, не то, что поверить. Немного раздражившись, прибавил: