Кирилл Берендеев – Дикий мед твоих губ (страница 2)

«Вы же не в танке воевать будете, — заметил он, — а при штабе работать, планировать для оппозиции их штурмовые операции. У вас большой опыт борьбы с моджахедами, а в горах такая сборная солянка шушеры собралась. Президент Дудаев наворовал уйму и теперь вербует чеченских наемников по всему миру».

Сумма выглядела солидной, платить обещали в долларах, целых полторы тысячи в месяц. За эти деньги можно купить квартиру в Спасопрокопьевске или дом на выселках. Но Гидич, покусав губы, отказался. Объяснять не стал, контрразведчик вряд ли бы его понял. После разговора прошелся проветриться, купил в ларьке шоколадный батончик, будто извинялся перед Глашей за отказ. Будто она поняла, зачем приходил «модный дядя», едва уловимо пахнущий лавандой. Слышала, конечно, речь шла о деньгах, но в последнее время все разговоры папы сводились к этой теме. Их катастрофически не хватало, пенсию не платили с марта, а до июня и первой зелени на участке еще надо было дожить. Приходилось всеми способами выкручиваться. Чтоб выгодно вложить стремительно дешевеющие рубли, соседи собрали деньги с друзей и родственников, ездили в Москву, где купили акции общества «МММ», торговавшего компьютерами и оргтехникой так, что курс их билетов вырос в десятки раз и останавливаться не собирался. Полтора года назад соседи прогорели на ваучерах, но это их только раззадорило.

Раздолье встретило Юрия непривычной пустотой. Обычно в выходной день уже на платформе толпились люди: что-то продавали, предлагали, покупали, менялись. Подобную картину, верно, можно было увидеть на любой станции по всей стране. Держава как в двадцатые, как во времена нэпа, пыталась высвободиться из железных тисков прошлого и схватившего за горло настоящего, не столько нажить капитал при первой возможности, сколько прокормиться в давно запамятованных условиях существования. Сейчас же коробейников было по-будничному мало. У Юрия неприятно защемило сердце. Гидич двинулся к рынку «Садовод», располагавшемуся в помещениях бывшего депо, закрытого в последний год советской власти, а ныне превращенного в барахолку. Увы, на входе его встречали запертые ворота и наспех написанный от руки листок бумаги, извещавший арендаторов и покупателей, что «по санитарным соображением торговля прекращена до девятнадцатого числа», то есть вторника, понедельник у рынка выходной.

По-хорошему ему бы повернуться кругом и подождать поезд в десять десять, но возвращаться с пустым не хотелось. Если проехать на тридцать втором автобусе до спасопропокьпевских выселок, он доберется в магазин «Семена», где тоже за недорого можно разжиться почти всем необходимым, гибриды он купит точно. Заодно посмотрит Глаше куртку на осень, старая уже маловата. А ей в пора школу. Гидич куснул губы: он еще не договаривался с директором, все оттягивал, понимая, что неприятный разговор рано или поздно надо провести. Она сообразительная, пусть копуша и дикарка. Глаше пора заводить знакомых, общаться — хотя бы записочками как она пытается делать с парой знакомых по двору. Ездить в спецшколу в Спасопрокопьевск нет никакой возможности, да и какое там образование.

Даже сейчас он начал репетировать речь, шевеля губами и не обращая внимания по сторонам. Пока не понял, что обращаются к нему.

— Мужчина, да помогите же!

Обернулся. Он прошел мимо женщины, верно, тоже с поезда: молодая, вряд ли больше тридцати, хорошо одетая, совершенно не вписывающаяся в потертую толпу прибывших в Раздолье, в руках модный розовый чемодан на колесиках. Одно из них отломалось — асфальт на дорожную грязь насыпали небрежно, мигом слез.

— Помогите до автобуса дотащить. Спасибо. Кого ни спрошу, никто не остановится.

Городская фифа, пахнущая кокосом и разодетая как на праздник, вызывала у местных почти естественное отторжение, которое они даже не пытались скрывать.

— Вам на тридцать второй? — спросил он. Дама кивнула. — Странно, что вы в таком наряде и по такой грязи…

— И вы туда же!

— Простите.

Набойка на левой, искалеченной ноге разболталась, он начал чуть заметно прихрамывать. Этого еще не хватало! Гидич стеснялся увечья, первое время после выписки заперся в четырех стенах, стараясь реже выбираться в люди, прекратил общаться с однополчанами, стал поддавать, чего не позволял себе никогда прежде. Даже в Мазари-Шарифе, куда был переброшен брать то и дело сдаваемые моджахедам деревни. Первое время он уговаривал, улещивал, чуть не подкупал афганских солдат, приданных в усиление, потом, плюнув, стал поступать с ними как все, загонял на высоту и минировал пути отхода. Будто это могло что-то поменять. За десять лет всем настолько осточертела эта бессмысленная по сути, бесконечная война, что республиканские войска шли на любые уловки, лишь бы не участвовать в ней. Десять лет стрелять в родных, близких, знакомых и незнакомых, но своих — от этого любой свихнется.

На его ногу обратила внимание и спутница. Произнесла с сомнением в голосе:

— Может, вам лучше не стоит…

— Не обращайте внимания, давно зажило, — он правда очень хотел, чтоб женщина переключилась на что-то другое, более приятное.

— Так это что, ранение? Вы воевали?

Кивнув, он дотащил до остановки эффектный чемодан. Во взгляде спутницы явственно зажглось нечто большее, чем слабое сочувствие, уже хорошо. Тридцать второй не торопился, какое-то время они стояли на холодке в одиночестве. Гидич разглядывал спутницу, та заметно нервничала, потом не выдержал, спросил, далеко ли ей.

— До Селятинской улицы, — ответила она, хотела еще что-то сказать, но вдруг оборвала себя на полуслове, прибавив: — Третья остановка.

Подошел автобус. Юрий сделал шаг вперед.

— Позвольте, я вам помогу… с чемоданом.

— Спасибо.

Снова молчание. По опыту Гидич знал: человек в такой ситуации либо сразу высыпает все на невольного собеседника, либо молчит до конца. Женщина села через проход и теперь решала, заговорить или оставить в себе скопившееся треволнение. Оценивающе поглядывала на Юрия, понимая, что попутчик все видит, но все не решалась. Гидичу вдруг захотелось помочь, он понятия не имел, что попутчицу гложет, но, разговорив, может облегчить ей душу. Бойцы отряда частенько называли Юрия «Батюшкой» — именно за способность выслушать, а вникнув, подсказать. Опыта капитану было не занимать, воевал он с восемьдесят четвертого, тремя командировками.

Гидич помог ей выгрузиться из автобуса. И пока решал, помочь добраться до дома, двери торжествующе хлопнули прямо за спиной.

— Видимо, мне суждено проводить вас до места, — улыбнулся он. Женщина вдруг выдохнула. Резко обернувшись, шагнула к нему.

— Вы должны мне помочь, — выдохнув жарко, произнесла она.

Всю дорогу на автобусе Гидич ловил себя на мысли, что не хочет расставаться со своей попутчицей. Вроде не было в ней ничего особенного: невыразительное лицо, щедро прикрытое слоем яркого макияжа карминовых оттенков, каштановые волосы завиты в стиле «взрыв на макаронной фабрике», в ушах большие серебряные кольца. Пальто в широкую винную клетку с белоснежными отворотами и джинсы мышиного цвета, на ногах белые кроссовки, успевшие заляпаться. За последние годы по возвращении на гражданку подобных фиф он повидал множество, но от этой не хотелось отходить. Надо признаться, сказал он себе, что я просто дурак, у которого давно не было общения с женщинами. Евгения Ивановна не в счет, склочнице под пятьдесят, а память о фигуре и привлекательности она потеряла лет двадцать назад. С Таней он расстался перед последней командировкой. Последние годы общаясь с одной Глашей, думал, все уже позади. И на тебе.

— Вы должны меня понять, — продолжала она, тревожно глядя в глаза Гидичу. — Кроме вас никто вообще ко мне не подошел. Мне надо вам все рассказать, во что я влипла.

Юрию почему-то подумалось, сейчас попутчица поведает слезливую историю про измену и окажется брошенной бабой, выставленной за порог, но не тут-то было.

— Понимаете, я должна много денег одному бандиту, — женщина обернулась по сторонам, но хотя прохожих поблизости не было, продолжила вполголоса. — Вы знаете, что такое «поставить на счетчик»?

Юрий кивнул.

— Со мной… моим братом такое случилось. Он оказался должен, — по какой-то причине женщина не стала озвучивать размер недоимок, — но отдать в срок не смог. Теперь его держат в Раздолье как заложника, пока…

— Вы обращались в милицию?

— Шутите? Она же вся куплена. Кое-как я собрала нужную сумму, а теперь мне надо ее передать, чтобы освободить брата. Потому прошу вас помочь. Вы мужчина, вас воспримут всерьез.

Гидич изумленно воззрился на нее. Никогда бы не подумал, что эта крикливо раскрашенная особа окажется в подобном положении. Конечно, ему приходилось сталкиваться с местной мафией, если ее можно назвать таким выспренним словом. Юрий пытался торговать газетами в электричке прошлой осенью, как раз после расстрела парламента — отбоя от свежей прессы тогда не было, — но его пыл быстро охладили ражие молодчики, от души измолотившие афганца. Весь в грязи и крови, он едва добрался домой, приведя в ужас даже соседку, что говорить о Глаше. «Нашли чем торговать, — сказала Евгений Ивановна, в кои-то веки помогая промыть раны. — О таких вещах надо договариваться, а не лезть на рожон». Позднее Гидич сообразил найти нужных людей, сведших его с неким Мустафой, прошедшим горнило афганской, а сейчас торговавшим книгами. По сродству душ тот пристроил Юрия на доходную точку возле автовокзала, где дачники влет раскупали любое чтиво в дорогу. Жаль, торговля продлилась недолго: в апреле на Мустафу напали конкуренты, отправив того в больницу, хорошо, не к праотцам. Тот обещал вернуться, когда придет в себя, парень он был упертый и двужильный, да и книготорговля приносила немало. Пока приходилось искать подработки, вот только человека с инвалидностью брали неохотно, хоть физический труд не составлял для Гидича проблемы. Раз его пробовали вышибалой, именно как афганца, жаль, проиграл более внушительному соискателю.