Кирил Трямкин – Где заканчивается человек (страница 3)

Потому что начали думать не о людях.

А о власти.

Той зимой я встретил Анну.

Она служила в церкви Святого Николая, помогала новоприбывшим.

Красивая. Светлая. Глаза – как у Марии, только мягче.

– Ты добрый человек, Пётр , – сказала она однажды, глядя, как я отдаю пальто старухе с парохода.

Я не стал её разочаровывать.

Просто улыбнулся.

Но в душе уже знал:

каждый, кто назовёт меня добрым,

обязательно пожалеет об этом.

Глава 3. Вино из тьмы

Алкоголь не делает человека злым. Он лишь снимает маску. А у меня маска давно приросла к лицу.

1926 год выдался жарким – не только от погоды, но и от закона.

Сухой закон уже шесть лет душил страну, и вместо трезвости породил нечто худшее: рынок, где власть переходила не к честным, а к тем, кто не боялся крови.

Мы не искали этого.

Но когда тебе платят вдвое за мешок сахара, если ты знаешь, куда его везти, – ты начинаешь задавать правильные вопросы.

Всё началось с одного разговора в порту.

Старый норвежец по имени Эйнар, капитан рыболовецкого судна *«Морской Орёл» подошёл ко мне на перекуре. Он говорил с сильным акцентом, но глаза его были трезвыми, как сталь.

– У тебя руки чистые, русский, – сказал он, выпуская дым. – Но взгляд – нет. Ты хочешь больше, чем мешки с кофе.

Я не стал отрицать.

– Что ты предлагаешь?

– Сахар. Дрожжи. Медицинский спирт. Всё это везут под видом «промышленных грузов». Никто не проверяет. А в Бронксе есть люди, которые платят за это… как за золото.

– Я не варщик, – ответил я.

– Зато у тебя есть голова. И брат с кулаками. А это – уже половина дела.

Через неделю мы арендовали заброшенный склад под мостом Уильямсбург.

Снаружи – ржавые цистерны, внутри – бетонный пол и два окна, заложенных кирпичом. Виктор привёл троих парней из русского квартала – надёжных, молчаливых, голодных. Мария сразу предупредила:

– Если хоть один из них проговорится – мы все сядем. Или умрём.

– Тогда мы сделаем так, чтобы им было выгоднее молчать, – ответил я.

Первую партию вина варили в ванне из оцинкованного железа.

Сахар – из портовых складов. Дрожжи – из пекарни на Флэтбуш. Спирт – из аптеки, купленной за взятку владельцу.

Когда брага начала бродить, в подвале стоял такой смрад, что Мария три дня отказывалась спускаться. Но когда дистиллят прошёл через самогонный аппарат (привезённый Виктором откуда-то из Бостона), и в бутылке заблестела прозрачная, горькая жидкость – мы поняли: это не просто спирт.

Это – капитал.

Наш первый клиент – владелец подпольного бара на Манхэттене, поляк по имени Лешек.

– Русская водка? – усмехнулся он, нюхая пробу. – У вас же в России только картошку варили!

– Теперь варим правду, – ответил я.

Он отхлебнул. Закашлялся. Потом – посмотрел на меня по-новому.

– Привози каждую неделю. По десять галлонов. И чтобы чище, чем слёзы матери.

Цена?

Шесть доллара за галлон. Чистыми.

В то время официант получал 20 в неделю.

Мы заработали больше за одну ночь, чем за всё время на пристани.

Но с деньгами пришла и опасность.

Однажды ночью, возвращаясь с доставки, Виктор заметил хвост – чёрный «Форд Т» следовал за нами с Бруклина до дому.

– Кто? – спросил я.

– Не знаю. Но не полиция.

На следующий день к нашему складу подошёл человек в сером пальто. Представился как «мистер Райан». Говорил с ирландским выговором.

– Парни, вы на чужой траве пасётесь, – сказал он, не повышая голоса. – Этот район – под защитой семьи Маллигана.

– Мы не воруем, – ответил я. – Мы продаём то, что другие не могут сделать.

– А мы продаём то, что другие не могут пережить, – улыбнулся он. – Так что либо вы платите нам 20% от оборота… либо ваш склад сгорит.

Я посмотрел на Виктора. Он чуть заметно кивнул.

– Мы подумаем, – сказал я.

Райан ушёл.

В ту же ночь Виктор и я перехватили его у дома в Куинсе. Не убили.

Просто переломали пальцы, руки, отбили почки и выбили несколько зубов и оставили записку:

"Трава растёт там, где сеют семена. А мы – садовники"

Маллиганы не вернулись.

По крайней мере – пока.

Анна стала моей женой весной 1927 года.

Свадьба была скромной: церковь, несколько друзей, обед в русском ресторане на Лексингтон.

Она верила, что я открыл «импортную торговую фирму».

Я не стал её разубеждать.

Но в первую брачную ночь, когда она уснула, я вышел на балкон и долго смотрел на город.

Огни Нью-Йорка мерцали, как пламя на свечах.

И я вдруг понял: я уже не могу остановиться.