Кирил Трямкин – Где заканчивается человек (страница 2)

Я узнал акцент – ленинградский.

Он представился: Николай Фёдорович Марков. Бывший преподаватель истории в Педагогическом институте. Арестован в 1923-м за «антисоветские высказывания». Провёл год в Соловках. Сбежал через Архангельск, на рыболовецкой шхуне.

– У меня… ни цента, – сказал он, опуская голову. – Только вот.

Он протянул мне потрёпанную записную книжку – в ней были адреса двух эмигрантских семей в Бруклине. И фотография жены и сына.

– Они погибли в 1919-м, – тихо добавил он. – Я… остался один.

Что-то внутри меня дрогнуло. Не жалость. Это было глубже.

Это было узнавание.

Я не сдал его.

Наоборот – накормил, спрятал в нашем подвале на два дня, пока не утихла погоня (оказалось, норвежцы сообщили властям о «несанкционированном пассажире»).

А потом… предложил сделку.

– Я устрою вас на фабрику. Заработок – 18 долларов в неделю.

Его глаза блеснули.

– Но?..

– Тридцать процентов – мне. Минимум полгода. И вы молчите. Никому – ни слова. Ни про меня, ни про корабль.

Он кивнул. Без колебаний.

– Спасибо, – сказал он. – Вы… вы как ангел.

Я почти улыбнулся.

– Ангелы не берут проценты, Николай Фёдорович. Я – бизнесмен.

Так началась наша «иммиграционная служба».

Виктор сначала был против.

– Ты играешь с огнём, – ворчал он, чистя пистолет (да, к тому времени у него уже был пистолет – «кольт» 1911-го, купленный за 60 баксов у ирландца). – Если поймают – депортация. Или хуже.

– Нас не поймают, – ответил я. – Мы будем не посредниками. Мы будем системой.

Мария, тогда ещё подросток, сразу поняла масштаб. Она завела тетрадь – чёрную, с замком. В ней значились:

– Имя эмигранта

– Откуда прибыл

– Сумма долга

– Срок выплат

– Примечания («надёжен», «говорлив», «боится полиции»)

Она вела учёт с холодной точностью бухгалтера и жестокостью историка.

Через нас прошли сотни.

Сначала – по одному. Потом – группами.

Мы находили им работу на фабриках, на стройках, в ресторанах. Брали 30%, потом – 40%, когда поняли, что они не уйдут: им было некуда.

Америка не принимала их. Мы – да. За цену.

Я сам ездил на встречи с капитанами. Учился говорить на их языке – не только английском, но и языке выгоды.

– Вы везёте груз. А я… везу людей, которые будут платить за тишину, – говорил я одному итальянцу. – Вы рискуете кораблём. Я – жизнью. Давайте делим риск.

Он рассмеялся. Но согласился.

Первый настоящий конфликт случился в сентябре.

Один из наших – парень из Волгограда, бывший красноармеец, что передумал служить советам – решил сбежать. Не заплатил последние три недели. Устроился на склад у поляков – по полной ставке.

Я нашёл его через Виктора.

– Ты забыл, что мы спасли тебя? – спросил я, стоя у его двери.

– Вы купили меня, – ответил он, дрожа. – Я не раб.

– Нет, – сказал я. – Ты должник. И долг – не в долларах. А в верности.

Он попытался захлопнуть дверь.

Виктор выломал её ногой.

Той ночью мы не убили его.

Мы сделали хуже.

Связали, отвезли на пустырь у Ньюарк-Бей и оставили на сутки без воды и еды. Утром – вернулись.

– Теперь ты расскажешь всем, что мы жестокие? – спросил я.

Он плакал.

– Нет… нет… я заплачу.

– Хорошо, – кивнул я. – Но теперь – 50%. И срок – пожизненный.

Он согласился.

А на следующей неделе покончил с собой, повесившись в уборной на фабрике.

Мама узнала. Вызвала меня на кухню.

– Ты стал таким, как те… кто убил твоего отца.

– Нет, мама, – тихо ответил я. – Те убивали без причины. Я – только по необходимости.

– А разве это не одно и то же?

Я не ответил.

Но в ту ночь я впервые записал в свой дневник (да, у меня тоже был дневник – в кожаном переплёте, подарок Марии на день рождения):

Правда не в том, кто первый стреляет.

Правда – в том, кто выживает.

А совесть… совесть – роскошь для тех, у кого есть дом».

К концу 1925 года у нас уже было восемь постоянных «клиентов».

К 1926-му – тридцать.

А к 1927-му – мы перестали считать.