Кирил Трямкин – Где заканчивается человек (страница 4)
Потому что, если остановлюсь – всё, что мы построили, рухнет.
А если пойду дальше – потеряю то, что осталось от человека.
К осени мы уже варили не только водку, но и дешёвое вино – «кровь Христа», как шутили наши клиенты.
Потом начали производить виски и варить пиво.
Открыли второй склад. Наняли ещё пятерых.
Мария вела двойную бухгалтерию: одна – для налоговой (фиктивная фирма по импорту сельхозпродукции), вторая – настоящая.
А однажды ночью я проснулся от звука выстрела.
Выбежал во двор – и увидел Виктора, стоящего над телом в переулке.
– Кто это? – спросил я.
– Шпион. От итальянцев. Следил за складом.
– Ты… убил его?
– Он сам выбрал, – ответил Виктор, вытирая руки. – Либо молчать, либо умереть. Он выбрал третье – предать.
Я посмотрел на тело. На кровь, растекающуюся по брусчатке.
И впервые подумал:
А что, если я уже не человек?
В тот же день я записал в дневник:
Алкоголь – не грех. Грех – это то, что ты готов сделать ради него.
Я начал с сахара.
Теперь продаю страх.
И скоро… начну продавать жизни».*
Анна забеременела к зиме.
Я радовался. Или делал вид.
Но в душе знал: мой ребёнок родится в мире, который я сам превращаю в ад.
И, возможно…
он станет следующей жертвой этой игры.
Глава 4. Жена, ребёнок, нож в спине
Любовь – это когда человек смотрит тебе в глаза и видит в них свет.
А власть – когда он смотрит и видит тень.
Я пытался удержать и то, и другое.
Но тень всегда побеждает.
1928 год начался с метели.
Снег валил три дня без остановки, заваливая улицы Бруклина, глуша звуки города, будто сам Бог пытался замести следы того, что происходило в его тени.
А мы в это время расширялись.
К концу 1927-го наша «винокурня» превратилась в сеть.
Четыре склада. Три лаборатории по очистке спирта. Пункты разлива в Бронксе, Куинсе и даже на южном Манхэттене. Через нас шли не только водка и вино – мы начали поставлять медицинский спирт частным клиникам, которые тут же перепродавали его в подпольные бары под видом «антидепрессанта», а также крупными партиями поставляли виски и пиво.
Мария, к моему удивлению, показала себя гением структурирования.
– Ты не можешь быть везде, – сказала она однажды, раскладывая наличку на столе. – Значит, нужно создать иерархию. Каждый уровень – не знает следующий. Только своего «ангела».
– Как в церкви? – усмехнулся я.
– Нет, – серьёзно ответила она. – Как в армии.
Так появилась первая ячейка – «Кедр». Пять человек. Только русские. Только проверенные.
Потом – «Ясень». Потом – «Берёза».
Каждая ячейка работала независимо. Даже Виктор не знал всех имён.
Мама смотрела на нас всё чаще с тоской.
– Вы строите не империю, – говорила она за ужином. – Вы строите гроб. И сами в него лезете.
Мы молчали.
Что ответить? Она была права. Но остановиться – значило умереть.
Анна родила сына в марте 1928-го.
Назвали Григорием – в честь её отца.
Я держал его на руках в больнице, чувствуя, как что-то внутри сжимается.
Он был таким маленьким. Такой чистый.
А я… я пах порохом, спиртом и чужой кровью.
– Он будет свободным, – прошептал я Анне. – Настоящим американцем. Не как мы.
Она улыбнулась.
– Ты уже хороший отец, Пётр.
Но в тот же вечер я получил сообщение от Виктора:
«Маллиганы вернулись. Сожгли склад на Флэтбуш. Двое наших – мертвы. Один – в больнице, без языка».
Я приказал отомстить.
Не через людей. Через страх.
Через неделю мы подложили взрывчатку под грузовик Маллиганов с партией контрабандного рома. Взорвали его посреди ночного рынка в Гринвич-Виллидж. Никто не погиб – мы предупредили заранее, чтобы избежать невинных жертв. Но весь район увидел: Маллиганы больше не хозяева.
Их авторитет рухнул.
Наши поставки – удвоились.
Но цена росла.
Однажды Анна застала меня в подвале.
Я проверял новую партию спирта. Руки были в перчатках, на поясе – пистолет.
– Ты… продаёшь алкоголь? – спросила она, бледнея.