Киран Харгрейв – Остров на краю всего (страница 16)

– Странной?

Она сверлит меня медовыми глазами.

– А разве ты не замечаешь, что с нами не разговаривают? Кроме Кидлата, к нам никто не подходит. Нас как будто не видят. Но ты меня видишь, ведь так? А я вижу тебя.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как теплеет от смущения шея.

– Нам надо вернуться.

Большую часть времени мистер Замора проводит в комнате сестры Терезы. Будучи директором приюта и начальником всех, включая монахиню, он оставляет ей ведение повседневных дел и лишь иногда выходит и наблюдает за нами. Сестра Тереза в его присутствии заметно волнуется и нервничает, что выглядит странно, учитывая ее строгость и даже свирепость в прочих отношениях. Иногда, когда в спальне мальчиков бывает шумно, ей достаточно подойти и, приняв внушительную позу, остановиться на пороге, чтобы там наступила полная тишина.

Сама она спит – и храпит – теперь в классной комнате. Впрочем, это ненадолго, потому что со дня на день ожидается прибытие рабочих, которые должны возвести жилище для мистера Заморы. Писем от наны пока тоже нет, хотя нарушать обещание не в ее характере.

Мари уверена, что у нее есть на то свои причины. Ничего о нане она не знает и всего лишь старается меня успокоить, а я стараюсь не показать, что ее внимание и забота раздражают. Кроме нее, со мной здесь больше никто не разговаривает. Без Мари мне было бы совсем одиноко.

Тем не менее о своих чувствах я рассказываю ей далеко не все. Я держу их в себе или шепчу ветру, чтобы он отнес мои послания нане, и эти откровения с каждым разом кажутся все менее и менее глупыми. Ее подарок, сковородка, стала хранилищем для моей одежды. Днище немного маслянистое, и туника, когда я надеваю ее, отдает чесноком, но его запах мне даже нравится.

Письма я пишу на листках, которые беру в классной комнате, и отдаю Луко, когда он едет в город. Внизу каждого вместо имени и поцелуев я пишу: Одной ступенькой меньше!

Однажды ночью я просыпаюсь от стука в окно. Никакой записки на бечевке нет, но палочка как сумасшедшая бьется и бьется о ставни. Открываю их и смотрю вверх. Из своего окна выглядывает Мари.

– Что? – шепчу я.

– Смотри! – шепчет в ответ она и протягивает руку. Некоторое время я ничего не вижу, но потом из-за деревьев вдруг появляется повозка. С нее соскакивают пятеро мужчин. Рабочие привезли инструменты, а один держит под мышкой стопку бумаг. Письма.

Мари показывает, что сейчас спустится. Я одеваюсь и прокрадываюсь к выходу между спящими девочками. Сестра Тереза уже поднялась и стоит у порога с письмами в руке.

– Сестра, для меня что-нибудь есть? – спрашиваю я, изо всех сил скрывая волнение, хотя сердце уже прыгает и скачет. Мари сбегает по лестнице, и монахиня поворачивается к нам.

– Доброе утро, Мари. Доброе утро, Ами. Тебе повезло. – Она вытаскивает из пачки сложенный листок. Едва я успеваю протянуть руку и коснуться его, как оно летит на пол.

– Что это? – рявкает мистер Замора. Он только что вошел и еще не успел отдышаться. На рубашке, в подмышках, темнеют круги пота.

Сестра Тереза ошеломленно смотрит на него.

– Это письмо, и оно не ваше.

– Ее? – Он кивком указывает на меня. – Из колонии?

– Да, от ее матери. – Монахиня наклоняется за листком, но мистер Замора ставит на него ногу, так что поднять письмо, не порвав его, невозможно.

– Ее мать – прокаженная. Я видел – у нее даже носа нет.

Его передергивает от отвращения, а меня трясет от злости.

– Мне известно, мистер Замора, что родители всех этих детей Тронутые. А теперь уберите ногу.

– Мы этого не позволим! – кричит он. На ступеньках за спиной Мари и в дверях спальни мальчиков уже собираются другие дети, но мистер Замора как будто никого не замечает. – Мы должны сохранить это место чистым!

– Письма не прокаженные, – вспыхивает сестра Тереза. – Я понимаю, почему правительство сочло необходимым изъять детей из семей, но мне ничего не известно о прекращении всех контактов. И вот что, строители прибыли. Предлагаю вам поговорить с ними.

Монахиню колотит, но ее голос звучит твердо. Мистер Замора давит письмо каблуком, но в конце концов все же убирает ногу.

– Мы еще займемся этими письмами, – грозит он и выходит на улицу.

Сестра Тереза поднимает с пола мятый, надорванный и с отпечатком подошвы листок и протягивает его мне.

– Извини, Ами. Мне очень жаль.

Она раздает письма другим детям, а мы с Мари выходим из приюта. Мистер Замора разговаривает с рабочими и обжигает меня злобным взглядом.

Подождав, пока он отвернется, мы спешим к скале Такипсилим. Я глубоко вдыхаю и открываю письмо.

Моя дорогая Ами,

С рукой у меня плохо, так что я говорю, а сестра Маргарита печатает на своей машинке. Извини, что получилось так долго. Я так отстала с нашими письмами.

Люди прибывают на остров каждый день, их все больше и больше. Ты представить не можешь, каким шумным стал город и какая здесь суматоха из-за этих новых правил с зонами Sano и Leproso.

Больница переполнена, и горожане очень недовольны. После отъезда мистера Заморы делами заправляет некий мистер Алонсо. Новый начальник немногим лучше прежнего, но, по крайней мере, не так пугающе тощ.

Я обзавелась новыми друзьями. Моя соседка – милая девушка по имени Лерма. Она напоминает мне меня саму – ее тоже забрали из семьи, и ей всего лишь двадцать. Лерма приехала с острова Миндоро, где родился и твой ама.

У Бондока и Капуно все хорошо. Капуно я вижу едва ли не каждый день, а Бондок приходил сегодня. Разрешения на посещение он добивался два дня, и ему даже запретили прикасаться к нам. Не знаю, как мы станем жить в таких условиях, но будем стараться. Надеюсь, к тому времени, когда ты вернешься, они и сами поймут, какую затеяли глупость.

Со здоровьем у меня все хорошо, только рука побаливает да простудилась вот. Много помогаем приезжающим. Больницей, если не считать монахинь и доктора Томаса, скоро будут управлять только Тронутые. Попытаюсь получить там какую-нибудь работу и послать тебе немного денег.

Есть и плохие новости, которые тебе надо знать. Ушла Росита. Надеюсь, ты не станешь слишком уж сильно печалиться. Свой путь страданий она прошла. Похороны были вчера. Проводили очень красиво, хотя, к сожалению, в церкви. Я извинилась перед сестрой Маргаритой за эти слова, но вычеркнуть не дала.

Рассказывай мне обо всем. Надеюсь, там красиво и о тебе хорошо заботятся. Напишу еще, когда у сестры Маргариты будет время напечатать. Она сейчас очень занята, и писать каждый день, как обещала, я не могу. Хотя и хотела бы.

Люблю тебя,

Нана.

– Ну? – не выдерживает Мари. – Все хорошо?

По коже раскатывается волна жара. В глазах за веками резь, как если бы я слишком долго смотрела на солнце. Не думала, что письмо наны вызовет такое чувство. Мне казалось, оно будет теплым и утешительным, как гладкий речной камешек, идеально ложащийся в ладонь, а не зазубренным и острым. Пытаюсь выделить факты, и сердце колотится с такой силой, что меня трясет.

– Наша подруга, Росита… она умерла.

– Мне очень жаль.

– Она сильно болела. Нана говорит, что так лучше… для нее.

– А твоя нана? Она здорова?

Я смотрю на письмо.

– Она простудилась.

– Это ведь не страшно, да? Главное, чтобы выздоровела до наступления сезона дождей, ведь так?

С трудом перевожу дух.

– Да вроде бы так. Только… Такое же осложнение было у Роситы. Чаще всего Тронутых убивает не проказа, а разные осложнения. Доктор Томас объяснил нам все это в школе, в тот день, когда прибыл на Кулион с Большой земли. Он был единственным добровольцем, согласившимся занять место врача на острове, откуда не возвращаются. Мне было тогда шесть лет. «Болезнь ослабляет организм, его сопротивляемость противостоять простудам и прочим недугам». Тогда у него еще не было тех морщин, что есть сейчас. Мы были для него иллюстрациями к учебным текстам, но не семьями. «Вы должны принимать меры предосторожности. Осложнения наподобие простуды могут быть очень опасны».

– Ей скоро станет лучше, – попыталась обнадежить меня Мари.

– Да. – Я выравниваю дыхание. Она права. Нана обзавелась новыми друзьями, а сестра Маргарита помогает ей писать мне. У нее все хорошо, хотя в переменах она видит только помехи. Интересно, какой он, мистер Алонсо? Нана написала, что он не тощий, и я уже представляю его толстяком. Странно, как мой мозг переключается на противоположности. Например, она говорит, что Кулион перешел от мистера Заморы к мистеру Алонсо, а я думаю: Z к A.

Обратный алфавит. Раньше я жила в рассветном месте, а теперь в закатном.

Мари притихла рядом, так что я почти забываю о ней. Она знает, когда нужно помолчать, и это мне в ней нравится. Мари смотрит за море, и ветерок играет прядками ее светлых волос. Она – самое странное и самое прекрасное, что я когда-либо видела.

Рождение

Домик из бамбука строители собирают всего лишь за четыре дня. И как только к двери прикручивают засов, мистер Замора мгновенно туда перебирается. Получив собственное жилье, он проводит там дни и ночи. Иногда до нас доносится стук молотка, и тогда я представляю, как экспозиция на стене пополняется очередным экземпляром. Кроме того, неподалеку от домика строится, точно по указанным размерам, отдельная мастерская, и я слышу, как один из рабочих жалуется, что это сооружение отнимет у них втрое больше времени.

Мы с Мари постоянно вместе. Играем в «классики» и прятки, сидим рядом на уроках. У мальчишек игры свои, шумные, так что к нам часто присоединяется Кидлат. Плачет он заметно меньше, а иногда даже смеется. Я написала про него нане. Надеюсь, она расскажет родителям малыша, что за ним присматривают.