Киран Харгрейв – Остров на краю всего (страница 17)
Вскоре после переезда мистера Заморы в домик помогать сестре Терезе прислали тихую, спокойную женщину с кошачьими глазами. Зовут ее Маюми, но помощи от нее мало – большую часть времени Маюми проводит не за уборкой, а в кухне, с Луко. Она и на ночь остается в его домишке, что вызывает сильное неодобрение монахини.
Мистер Замора покидает домик лишь для того, чтобы съездить в город. Делает он это ежедневно, отправляясь в десять часов утра и возвращаясь после утренних уроков. Мы слышим, как он шествует к домику, насвистывая не в такт и неся под мышкой очередной ящик.
– Может, какие-то кушанья? – размышляет Мари, но я с ней не соглашаюсь. Выглядит он теперь еще худее, чем раньше, и совсем недавно я слышала, как он ругался с Луко из-за Маюми.
– Ты допускаешь ее к продуктам?
– Конечно, – ответил Луко, которому уже надоел разговор на эту тему. – Она же помогает мне готовить.
– Но ты ведь не знаешь, кто она такая и откуда взялась! У нее нет никаких бумаг!
– Они ей и не нужны. Она из Багака, а там прокаженных нет.
– Я не могу есть то, к чему она приближалась.
– Ну так не ешьте. – С этими словами Луко захлопнул перед ним дверь. Мистер Замора пнул ее ногой и отвернулся. А я отвернуться не успела.
– Ты! Держись от меня подальше, – прошипел он, вспыхнув от злости, и торопливо зашагал к своему домику, обходя меня по кругу, за несколько шагов, хотя я и близко к нему не подходила.
Мистер Замора также заставил нас прокипятить всю одежду, которую мы захватили с собой с Кулиона. После кипячения голубое платье, в котором я ходила в церковь, потеряло весь свой цвет. Думаю, он и нас бы прокипятил – на всякий случай. Приходя к реке, мы часто видим его моющим руки выше по течению.
– Его и близко нельзя к детям подпускать, – сказал Луко сестре Терезе однажды утром, когда мистер Замора в третий раз за час потащился к реке. Но остановить директора монахиня не в силах – он полномочный представитель правительства, в котором его брат занимает какую-то высокую должность. Так что избавиться от него никто не может.
Прошло пятнадцать дней. В перерыве на ланч все выходят на улицу, и вот тогда я впервые заглядываю в домик мистера Заморы. Мы с Мари играем в «корзиночку», когда раздается крик, такой громкий и отчаянный, что я роняю веревочку.
Все поворачиваются на крик. Дверь домика мистера Заморы распахивается, он показывается в окне, запирает ставни и снова исчезает из виду. Мари встает. Я тоже. Мальчишки толпятся у открытой двери, а мы с Мари подтаскиваем к окну поленья, встаем на них и заглядываем внутрь.
Мари охает, и я, хотя приколотые бабочки для меня не новость, замираю, увидев пеструю рябь на стене. Мистер Замора стоит, сгорбившись, над письменным столом и смотрит через увеличительное стекло на горизонтальную перекладину, лежащую на двух вертикальных держателях. Одна из подвешенных к перекладине хризалид раскачивается, словно сухой лист под ветром.
– Убирайтесь! С дороги! – рявкает он на сгрудившихся у входа мальчишек. – Дверь открыта для света, а не для того, чтобы вы тут подглядывали.
Мальчики уходят. Некоторые собираются под окном и пытаются столкнуть нас с наблюдательного пункта, но мы держимся крепко. Взгляд налитых кровью глаз мистера Заморы мечется от хризалиды к блокноту и обратно. Он торопливо записывает что-то, царапая длинными ногтями бумагу, отчего по спине у меня пробегает холодок.
Раскачивающаяся куколка начинает вдруг как будто пульсировать, и я впервые замечаю под бурым панцирем оранжевую вспышку. Пульсация продолжается, пока куколка не расщепляется у основания. Из трещины высовываются два тонких черных ростка. Мари тянется к моей руке.
Потом расщепляется уже вся куколка, которая похожа теперь на фисташковый орех. Такого глубокого, яркого и насыщенного черно-оранжевого цвета, как у крыльев этой бабочки, я еще не видела. С открытыми ртами замирают даже мальчишки, обычно старающиеся не показать свой интерес к чему бы то ни было. Черные ростки беспрерывно дергаются, и я понимаю, что это ее ножки. Бабочка вылезает наружу, раздвигая крыльями стенки и помогая себе ножками. В какой-то момент она выскальзывает на свободу, ухватившись ножками за панцирь, который и не бурый уже, а вообще никакой – всего лишь тонкая оболочка, похожая на сухую кожу, которую снимаешь со шрама после ожога руки.
Крылья бабочки выкручиваются из тесноты. Мистер Замора пишет и рисует, рисует и пишет, хватая один за другим листки бумаги. Бабочка выбирается из панциря, словно преодолела уже длиннейшее в мире расстояние, ее крылышки то раскрываются, то закрываются в ритме биения сердечка какого-нибудь крошечного зверька. Наконец она достигает горизонтальной перекладины и замирает. Дыхание крыльев становится глубже. Все мы ждем, что она вот-вот полетит, но она не летит – просто сидит, врастает в мир. У меня закладывает горло, и слезы подступают к глазам. Как жаль, что рядом нет наны, что она не может наблюдать это вместе со мной.
– Ну же, мистер, пусть летит! – говорит Сэн.
Мистер Замора вздрагивает, как будто он уже забыл о нас.
– Она не полетит. По крайней мере не сейчас. Крылья должны раскрыться полностью.
– Какая красивая! – выдыхает Мари.
– Я вас сюда не приглашал, – бросает мистер Замора, явно довольный тем впечатлением, которое произвело на нас увиденное.
– А это что такое? – Сэн указывает на сброшенную шелуху.
– Хри… – начинаю я, но мистер Замора не дает закончить.
– Спрашивают меня, девочка. – Он поворачивается к Сэну и с важным видом объясняет: – Хризалида. Удивительно, как можно быть столь невежественным в таких делах.
– Мы не занимаемся бабочковедением, – говорит сестра Тереза, и все вздрагивают. Никто и не заметил, как она вошла в дом и стоит теперь в тени у двери. – Мы изучаем математику и другие науки.
– Никакого бабочковедения нет и быть не может, – шипит мистер Замора. – Есть специальный термин – лепидоптерия. Это общепризнанная наука, сестра. Но ведь монахини, кажется, не верят в науку.
– Конечно, верим, – сердито возражает сестра Тереза. – Просто мы считаем, что в основе всего – Бог.
– В основе всего – наука, – злится мистер Замора. – И мне, вообще-то, надоело, что вы забиваете детские головы противоположной информацией. Думаю, я сам займусь их образованием. Преподам лепидоптерию, а от нее пойду к естествознанию, естественному отбору.
– Это не в вашей компетенции! – Сестра Тереза делает глубокий вдох и, успокоившись, добавляет: – И у нас нет необходимого оборудования для таких занятий.
– Я обращусь в правительство, чтобы выделили требуемые фонды. – Чувствуя, что победа за ним, мистер Замора поворачивается к окну. – Решено. А теперь – уходите. Мне нужно работать.
Мы соскакиваем на землю, и ставни закрываются. Мне жаль сестру Терезу, но после всего увиденного где-то под ребрами остается зернышко волнения.
– Как думаешь, она разрешит ему преподавать нам науку о бабочках? – шепотом спрашиваю я.
– Думаю, ничего другого ей не остается, – шепчет в ответ Мари.
Бабочковедение
Мари права. На следующее утро сестра Тереза сообщает неодобрительным тоном, что раз в неделю у нас будет урок лепидоптерии. На первое занятие мистер Замора приходит со связкой бумаг под мышкой. Примерно так же он входил несколько недель назад в церковь на Кулионе, и только жесты его кажутся еще более резкими из-за потери веса. Под глазами обозначились темные круги, тени залегли там, где когда-то была плоть. Рубашка висит свободно, между кадыком и воротом большой зазоp. Брюки держатся на повязанном вокруг пояса шнурке.
Мистер Замора откашливается. Дату, Сэн и другие мальчишки постарше уже позабыли, как были очарованы зрелищем, и снова ведут себя так, словно им на все наплевать. Когда сестра Тереза объявляет, какой урок нас ожидает, они закатывают глаза, и Дату говорит: «Бабочки – это для девчонок», но когда сестра Тереза спрашивает, почему, он только бормочет что-то невнятное и пожимает плечами.
Мистер Замора дважды хлопает в ладоши, но мальчики не обращают на него внимания. Он поднимает руку и проводит длинными ногтями по доске. Скрип такой, что сводит зубы. Мы затыкаем уши, а мистер Замора улыбается.
– Когда я готов начать, вы тоже должны быть готовы начать. Каждый, кто ведет себя недолжным образом, будет наказан. Понятно?
Мальчишки бормочут что-то.
– Хорошо. – Он начинает развешивать на доске свои бумаги и делает это медленно-медленно. Я как будто переношусь на Кулион и снова вижу его с увеличительным стеклом и пинцетом.
– Итак, лепидоптерия. – Мистер Замора пишет слово на доске, и мел от сильного нажима крошится. – Мне однажды встретился глупец, произносивший его как «лепродоптерия».
Я застываю. Он говорит о Бондоке, вспоминает тот разговор в доме доктора Томаса.
– На самом деле оба слова имеют один корень. «Лепра» происходит от латинского «
Я вспыхиваю от гнева. Сзади ножки стула скребут по полу. Оглядываюсь – Дату встал, и лицо у него темнее грозовой тучи. Он думает о своем отце, как я думаю о нане.
– Как вы смеете…
Мистер Замора вскидывает голову, улыбается Дату, и эта улыбка страшнее крика.