Киран Харгрейв – Остров на краю всего (страница 18)
– Тебе лучше сесть, мальчик.
Мгновение-другое Дату колеблется, потом садится. Весь класс облегченно выдыхает.
– Термином «лепидоптера» обозначают отряд чешуекрылых: бабочек, мотыльков, молей, – продолжает мистер Замора строгим, учительским голосом. – Крылья бабочек действительно состоят из множества перекрывающих чешуек, хотя, конечно, – и вы со мной согласитесь, – видеть это на крыльях куда приятнее, чем на лицах.
Дату снова сердито ворчит.
– Выйди к доске, мальчик, – негромко говорит мистер Замора. Никого из нас, прибывших с Кулиона, он по-прежнему не называет по имени. Дату, сгорбившись, подходит к нему. Мистер Замора берет лежащую у доски деревянную линейку, и сестра Тереза тут же поднимается со стула сзади.
– Я не позволю вам бить ребенка.
– Я и не собираюсь. – Мистер Замора поднимает линейкой руки Дату, пока они не распростерты, как на кресте, а затем под каждой рукой делает отметку мелом на стене. – В таком положении, с распростертыми руками, ты будешь стоять до конца урока.
– Это действительно так необходимо, Нарциссо? – растерянно спрашивает монахиня.
Мари толкает меня в бок.
– Дисциплина необходима, да.
Он упирается в стол костяшками пальцев, глубоко вздыхает и смотрит на каждого из нас налитыми кровью глазами.
– Наш первый урок – о бабочке-многоцветнице, той, рождение которой вы видели. Эта бабочка водится в европейских странах. Образцы мне прислали из Лондона. Я вывожу их от инкубационной стадии, что по силам только очень опытным лепидоптеристам. Обычно они окукливаются на вязах. Повторяю, только эксперт способен достичь того, чего достиг я.
Стоило мистеру Заморе найти свой тон и ритм, и не слушать его уже невозможно. Голос крепнет, набирает силу, как крылья бабочки, и вскоре он уже расхаживает взад-вперед у доски, как делал и в церкви. Позади него лоб у Дату лоснится от пота и начинают мелко дрожать руки, хотя прошло только несколько минут. Каждый раз, когда они опускаются ниже проведенной на стене отметки, мистер Замора бьет по стене под ними линейкой.
Я колеблюсь между отвращением и очарованием. Мне ужасно жаль Дату, но тихий, однотонный голос мистера Заморы завораживает. Тайком бросаю взгляд на мальчиков – даже они внимательно слушают.
На объяснение того, как гусеница в куколке принимает форму бабочки, Сэн отзывается свистом. Показывая пустую, почти бесцветную хризалиду, мистер Замора говорит, что однажды она имела цвет ржавой бронзы. Свой рассказ он сопровождает демонстрацией цветного рисунка, выполненного с удивительной точностью. Кажется, можно протянуть руку и снять бабочку с бумаги. Кидлат тянет к наброску пухлые пальчики, но мистер Замора отдергивает рисунок.
– На спинной части можно заметить характерные металлические пятнышки.
Сестра Тереза откашливается.
– Мистер Замора, время истекло.
За спиной у него, уронив руки, падает Дату. Монахиня спешит к нему, а мистер Замора просто собирает бумаги и обходит лежащего мальчика и склонившуюся над ним сестру Терезу.
Запах готовки вливается через открытую дверь, и все направляются к костру. Мы с Мари выходим из классной комнаты последними и видим, как мистер Замора исчезает в тени своего домика. Вид у него торжествующий.
На следующем уроке мистер Замора продолжает тему с того, на чем остановился. Время от времени, вспомнив что-то, он хлопает от волнения в ладоши и, выбрав из набросков нужный, подробно останавливается на какой-то особенной детали. На протяжении четырех недель он показывает нам различные образцы, но мы остаемся на стадии куколки. Все ведут себя хорошо, помня стоявшего с распростертыми руками Дату, а когда однажды на меньшую Игмес нападает приступ кашля, мистер Замора выгоняет ее из класса. Дурной нрав сидит в нем неглубоко, зубастый и быстрый, как змея. Он по-прежнему ест только свежие фрукты, руки его постоянно расчесанные, в шрамах, красные. И еще от него все время исходит запах антисептика.
Едва ли не каждый день я хожу на Сумеречную скалу, откуда посылаю свои мысли на Кулион. Одежду я держу теперь не в наниной сковородке, а под подушкой. Это не очень удобно, но зато напоминает мне о ней.
Второго письма она так еще и не написала. Может быть, ей тоже нужно что-то вроде сковородки под подушкой, что напоминало бы обо мне.
– Наверно, она забыла меня, – говорю я Мари. Мы сидим на обрыве, свесив ноги. Скала – наш секрет, и мы, отправляясь к ней, каждый раз проверяем, не идет ли кто следом.
– Невозможно. Просто тому, кто остается, всегда труднее, чем тому, кто уходит. Наверно, она старается приспособиться к новым условиям.
Я слушаю, что она говорит, но не воспринимаю ее слова. Меня не оставляет ощущение – и оно словно сыпь въедается в кожу все глубже – беспокойства. Каждая мысль заканчивается одинаково:
Морилка
Мистер Замора вышел на пик. Мы наконец-то добрались до стадии «вылупления», которую и наблюдали в его комнате.
– После выхода на свет нужно еще несколько часов, в течение которых крылья должны приобрести жесткость и окрепнуть. Помните, как она хлопала ими? Это для того, чтобы они высохли поскорее.
Мистер Замора наклоняется, осторожно ставит на стол накрытую тканью банку и картинным жестом срывает покрывало. Мари и некоторые другие ребята подаются вперед, чтобы рассмотреть бабочку получше. Я вижу лишь стеклянную банку, на дне которой лежит что-то напоминающее кусочек манго. Внутри банки мечется, то ныряя вниз, то взлетая вверх и, как пьяная, натыкаясь на стеклянные стенки, многоцветница. Дети охают и ахают, а я думаю лишь о том, как должно быть ужасно оказаться в заточении.
– Последняя стадия для этой бабочки – консервация, – говорит мистер Замора. – Теперь, когда мы закончили с демонстрацией, я могу обработать бабочку. Вопросы есть?
Я оборачиваюсь. Сэн поднял руку. Мистер Замора принимает вопросы только от местных ребят.
– Что значит «обработать»?
– А вот что. – Мистер Замора поднимает бутылочку с прозрачной жидкостью и марлевый компресс. – Хлороформ.
Он закрывает рот платком и смачивает марлю несколькими каплями. В нос бьет что-то химическое, отчего кружится голова. Демонстратор приподнимает банку и просовывает марлю внутрь. Я плохо соображаю, но что-то подсказывает, что финал мне не понравится. Бабочка продолжает метаться, но постепенно ее движения становятся более целеустремленными. В ее бросках на стекло появляется какой-то почти тошнотворный ритм.
– Остановитесь! – кричит Мари. – Ей же больно!
Кидлат начинает плакать.
– Сейчас все закончится. – Мистер Замора не отрывает глаз от умирающей бабочки, и все мои прежние страхи возвращаются. Ему нравится наблюдать за тем, как она умирает. Мари вскакивает, бежит к столу и протягивает руку к банке, но мистер Замора хватает ее за запястье.
– Не смей! – кричит он, но Мари вскидывает правую руку и смахивает банку на пол.
Увы, поздно – мы все это видим. Бабочка уже упала на марлю, и ее крылья замерли.
– Идиотка, – шипит мистер Замора. – Ты разбила мою морилку!
Его пальцы по-прежнему сжимают ее запястье с такой силой, что кожа под ними почти побелела. Он поднимает руку, и я понимаю, что легкой затрещины ждать не приходится.
– Мистер Замора! – Сестра Тереза спешит к столу. – Не забывайтесь!
Но останавливает его не предупреждение монахини – мистер Замора видит уродливую кисть и мгновенно разжимает пальцы.
– Прокаженная, – хрипит он. – Прокаженная!
– Нет, – говорит сестра Тереза, притягивая Мари к себе. – У нее это от рождения.
– Врожденное уродство? – В глазах лептодермиста вспыхивает нездоровый интерес. – И что же стало причиной деформации?
Мари прячет руку за спину и отступает.
– Стой, где стоишь. Ты разбила мою морилку. И ты соберешь ее заново.
Мы все смотрим на разлетевшиеся по полу осколки.
Сестра Тереза качает головой:
– Это невозможно…
– Пусть постарается. – В его глазах мелькает злобный блеск. – А иначе…
– Иначе что? – вспыхивает монахиня.
– Это ведь та самая девочка, о которой вы писали в правительство? Та, которую бросили.
В комнате наступает мертвая тишина. Будь моя воля, я бы заставила его замолчать и вытащила Мари из класса, но меня как будто парализовало.
– Как же я раньше не понял. И сколько детей рождается с такими уродствами? – Мари вздрагивает, будто от удара. – Я уже был здесь, когда пришло письмо насчет какой-то бледной девочки. Вам приказали, если не ошибаюсь, отправить ее в работный дом?
Сестру Терезу трясет, а Мари замерла и смотрит на директора, как на осиное гнездо.
– Да-да, припоминаю. – Ему явно доставляет удовольствие наше внимание. – Уверен, моему брату будет интересно узнать, что с ней случилось и как монахиня сочла возможным пренебречь прямым указанием и тратить выделенные для сирот деньги на девочку, которая должна сама зарабатывать на свое содержание.
– Пожалуйста, мистер Замора… – Голос сестры Терезы дрожит, как и ее рука. – Я…
– Итак, меньшее, что может сделать ребенок, – обрывает ее он, – это собрать мою морилку. Понятно?
– Да, сэр, – четко отвечает Мари.
– Вот и решено. Принесешь осколки в мою мастерскую. Там есть материалы, которые могут тебе понадобиться.