Киран Харгрейв – Остров на краю всего (страница 15)

– А раз так, то и обещание не нарушишь. Подожди здесь.

Она поднимается и исчезает. Я оглядываюсь. Несколько человек – и приютские, и наши – вместе гоняют на площадке тряпичный мячик. Какая перемена всего за один день. Кое-кто из наших – меньшая Игмес, Кидлат и Лила – сидят поодиночке у костровой ямы. Может быть, они тоже, как и я, мыслями и душой остались там, на Кулионе. На сердце пусто. Кидлат, заметив, что я смотрю на него, подходит и протягивает какой-то пожухлый цветок. Я беру. Он улыбается и садится рядом.

Мари, вернувшись, садится по другую сторону от него.

– Привет. Я – Мари.

– Он не говорит, – объясняю я. – А зовут его Кидлат.

– Приятно познакомиться, – кивает Мари, и Кидлат отвечает улыбкой. – Вот, держи. – Она кладет передо мной несколько листков бумаги. – Пиши.

– А что писать?

– Что хочешь.

– Даже не знаю, с чего начать.

– Начни с общих впечатлений, а потом добавь подробностей. Подсматривать не буду.

Мари ложится. Жара спала, и в воздухе полно насекомых. Минуту-другую я смотрю на играющих в футбол мальчишек. Сэн и Дату в одной команде, Луко – на воротах. Двигаться ему почти и не надо – мяч все равно попадает в него. Мистер Замора торопливо строчит в тетради.

Я расскажу нане, что он пишет книгу о бабочках. Расскажу о нашем путешествии, о Кидлате, других детях и сестре Терезе. А еще о Луко и уроках. Но начну с ложки, которой со мной поделились. Начну с Мари.

Спать сестра Тереза отправляет нас рано, но мне не спится. Лежу, слушаю море. Оно должно быть близко, но пока я его не нашла. Завтра поищу и море, и остров Кулион, хотя он и будет всего лишь темным размазанным пятном на горизонте.

Тук. Тук.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь к окну. Звук такой, будто кто-то стучит снаружи, но никого не видно, ничьи пальцы не прижимаются к ставням. Внезапно какая-то тень проносится мимо окна, и мое сердце пускается вскачь. Что это? Птица?

Тук. Тук. Тук.

Нерешительно открываю ставни. Высокая Игмес ворочается на соседнем тюфяке, но не просыпается. В воздухе передо мной болтается висящая на бечевке палочка. Выглядываю, смотрю вверх и вижу бледную руку. Мари. Развязываю узел, беру палку и замечаю на ней листок.

Спокойной ночи.

Я снова смотрю вверх, но бечевки уже нет, а ставни закрываются. Провожу пальцем по «М» на стене и одними губами шепчу: «Спокойной ночи».

Письмо

На следующий день, пока все играют во время утреннего перерыва, я тихонько ускользаю и сворачиваю за угол приюта. Иду по заросшей тропинке через рощу, через брошенные пятнами тени. В какой-то момент деревья вдруг редеют и останавливаются, как солдаты на марше, получив команду «Стой!». Я стою у края обрыва. Дальше, бесконечное и сверкающее, море. Всматриваюсь, щурясь, и вижу, что не такое уж оно бесконечное. Неподвижное пятнышко на горизонте, должно быть, и есть Кулион. Грудь сжимается вокруг чего-то острого. Где-то там, на этом крохотном пятнышке, – нана. Чья-то рука ложится мне на спину.

Мари. В широко раскрытых глазах беспокойство и тревога.

– Все в порядке, Ами.

Она подходит ближе, чтобы обнять меня, но я не хочу, чтобы меня обнимали. Мы бредем к самому краю и садимся рядышком, свесив ноги.

Первой, после долгого молчания, заговаривает Мари.

– Извини, что пошла за тобой. Вообще-то я сама хотела показать тебе сегодня это место. Оно – лучшее, что здесь есть. Я называю его скала Такипсилим.

– Сумеречная скала?

Она кивает.

– На этой стороне острова садится солнце. Мы могли бы приходить сюда, смотреть, как линяет мир.

– Линяет?

– Мой ама называл утро временем, когда мир окрашивается, так что вечер – это время, когда он линяет. – Мари улыбается и протягивает руку, указывая на что-то далекое. – А вот там – Кулион, остров, откуда ты приехала.

Это не вопрос, но я все равно киваю.

– Сидди указывает в противоположную от него сторону.

– Сидди?

– Бронзовый петушок на крыше. Я проверила, прежде чем пойти за тобой.

– Флюгер? – удивляюсь я. – Ты называешь его Сидди?

– Он был моим первым другом здесь, – вполне серьезно отвечает она. – Когда надстраивали верхний этаж, от него пытались избавиться, но в конце концов оставили по настоянию сестры Терезы. Раньше я, бывало, засыпала под его скрип.

Глядя на нее, я начинаю беспокоиться – уж не расстроила ли чем? – но тут она тычет меня в бок.

– Шучу, конечно. Мой первый друг здесь – ты. – Я краснею. – А он и вправду похож на Сидди, тебе не кажется? И если указывает вперед, это значит, что ветер дует в направлении Кулиона.

– И что?

– А то, что, если хочешь послать своей нане сообщение, сейчас самое подходящее время.

Я смотрю на нее недоуменно:

– Как?

– Шепни ветру. Тебя он послушает.

– Почему?

– Из-за твоего имени. Ты и ветер, вы – семья. – Она вскидывает брови и улыбается. – Попробуй. Может, станет легче.

Глупо, но, с другой стороны, не глупее же молитвы. Я думаю о тебе, нана. Думаешь ли ты обо мне? Ветер не отвечает.

Открываю глаза и вижу внизу, далеко под нами, что-то красное, похожее на сплетение водорослей.

– Что это там?

– Лодка. То есть была лодка. Видишь ту тропинку? – Мари указывает на едва заметные отметины на каменистом склоне. – Однажды я спускалась туда. Лодка тогда еще держалась на воде, но из последних сил. Она повреждена. Брошена. Как и я.

– Тебя сюда сдали?

Мари кивает.

– Сестре Терезе приказали отослать меня в работный дом в Маниле. Потому что я ведь не сирота – просто нежеланный ребенок.

– Ужасно.

– Но она не послушалась. – Мари пожимает плечами. – Не исполнила правительственное распоряжение.

Думаю о докторе Томасе и отце Фернане. Если бы они не исполнили требование мистера Заморы и правительственное распоряжение, я была бы сейчас с наной. Злость пронзает меня раскаленной спицей.

– Не могу поверить, что тебя бросили.

– Думаю, они меня все-таки любили. Учили разным вещам: разбираться в деревьях, ловить рыбу, управлять лодкой. Мой отец сам выходил в море, и я помню, что он учил меня вязать одной рукой узлы и поднимать парус. – Она мечтательно улыбается. – Он был такой загорелый, что лицо казалось кожаным.

– Тогда почему они… – Не хочу произносить слово «бросили». – Почему ты оказалась здесь?

Улыбка меркнет.

– Когда мне было семь лет, в нашу деревню пришел знахарь и сказал, что я проклята и потому такая бледная. Люди стали говорить, что из-за меня случаются неурожаи, из-за меня женщины теряют детей… – Мари вздыхает. – В общем, получилось, что во всем плохом виновата я.

– Но это же несправедливо!

– По крайней мере меня отдали в приют, а не оставили в лесу, как некоторые поступают с проклятыми детьми.

– Но ты же не проклятая.

– Ты первая, с кем я чувствую себя нормальной. Или, по крайней мере, такой же странной, как ты.