Кира Туманова – Развод. Ваша честь, я возражаю! (страница 20)

И своей роли, как защитник одной из сторон, я не понимаю. Что я должна делать? Подсказывать Кириллу какой у него цвет любимый? Или кричать «возражаю, я не считаю, что мой пациент склонен к меланхолии».

Кириллу тоже не нравится. Отвлекается, и явно отвечает невпопад, провоцируя зал на угрюмое дружное мычание или сдержанные аплодисменты. У них с Леей что-то вроде блиц-опроса, семейный психолог выясняет, насколько они изначально подходят друг другу.

– Кирилл, а вы предпочитаете домашнюю кухню или ресторан?

– Ресторан, - уныло произносит мой подзащитный, – Лея не умеет готовить...

Я прикрываю глаза. Господи, когда это закончится?

Рейтинги у них, судя по всему, просели, раз пошли в бытовые унижения. Что толку в этом тестировании. Если бы участники были идеальной парой, не разводились бы сейчас!

Если только, как Антон сказал, они участвуют в шоу не ради развода.

Даже, если это так, то это не моё дело. Оба – люди публичные. Если хотят попиариться таким образом, а потом снова сойдутся – это не моё дело.

Очевидно, с этим разводом что-то не то. И Антон тоже это чувствует. Только, как бы то ни было, я должна защищать своего клиента. Меня для этого сюда и пригласили.

Я вновь и вновь прокручиваю в голове наш разговор в гримёрке. Пытаюсь понять, не сболтнула ли лишнего?

Кажется, нет. Всё вполне в рамках дозволенного и разумного. Результаты аудиторской проверки я показывать ему не собираюсь. Но с интересом послушаю, что он хочет мне рассказать.

– Пока наш эксперт подсчитывает баллы участников, давайте посмотрим, как идёт подготовка к финальному выпуску.

Ведущий выдерживает многозначительную паузу.

Меня раздражает происходящее. И ведущий бесит особенно. В прошлый раз я испытывала хоть какой-то энтузиазм и подъем от своего нового образа. А сегодня сидеть здесь особенно тоскливо.

– Ева, какие у вас планы после того, как закончите с этим делом?

Я вздрагиваю, не сразу сообразив, что вопрос предназначается мне. Только что же спрашивали, любит Кирилл клубнику со сливками или без.

– Эм... Жить своей жизнью, - наконец вымучиваю ответ.

Глава ведущего сужаются.

– Одна или с кем-то?

Ну, это уж слишком. Откидываюсь на стуле, скрестив руки на груди и открываю рот, чтобы ответить что-то столь же дерзкое, как ведущий уточняет.

– Я имею в виду, что не соблазнитель ли вы таким завидным холостяком, как Кирилл?

И, пока я хватаю ртом воздух, пытаясь найти цензурные слова для такого провокационного вопроса, на экране вспыхивает заставка с двумя молоточками.

Камера красиво облетает смотровую площадку, с которой открывается отличный вид на город. У меня леденеют руки.

Под музыку, выворачивающую душу, Кирил проникновенно шепчет: «Потому что мне и так сложно находиться рядом с тобой.» Вцепляюсь пальцами в подлокотник дивана. Дыши. Это просто шоу.

Я, как стыдливая пастушка, заливаюсь ярким румянцем и опускаю ресницы...

Кирилл трепетно ведёт ладонью по моей щеке...

На фоне алеющего заката силуэт обнимающейся пары....

А вот этого вообще не было! Что за...

Не веря своим глазам, поворачиваюсь к своему подзащитному. Он, как ни в чём ни бывало, улыбается мне. Сидит с таким расслабленным и, даже скучающим видом, будто смотрит передачу про жизнь красноухих черепах.

Если бы не направленные на меня камеры и большое количество свидетелей, я бы сейчас вскочила, и расцарапала ему лицо.

Он же подставил меня!

А я, наивная дурочка, ещё удивлялась, что меня вытащили в такое странное место. А там камеры выли установлены даже у белок в зубах.

В груди закипает что-то ядовитое и тёмное. Кто им дал право так со мной играть?

– Ну что ж… — ведущий растягивает паузу, с интересом разглядывая экран, – А мы-то думали, что адвокат Морозова — женщина холодная и рациональная.

Прожектор опять направлен мне в лицо.

— А оказывается… — усмешка ведущего становится плотоядной, — лёд трескается быстрее, чем кажется.

В зале прокатывается смешок. Кто-то хлопает.

Ноги сами подбрасывают меня вверх. Я встаю и выхожу из-за стола.

– Ева? — ведущий делает шаг вперёд, притворяясь удивлённым. — Мы ведь только начали…

Я не оборачиваюсь.

— Ева Сергеевна! — он повышает голос, и теперь в нём уже не насмешка, а азарт охотника. — Подождите! Про Антона Юрьевича тоже есть материал.

Я ускоряю шаг.

Под неодобрительное гудение зала, пулей вылетаю из студии и забегаю в первую попавшуюся комнату. Захлопываю за собой дверь.

Меня трясёт от злости и непонимания. И ещё больше: от желания надавать Кириллу по яйцам

25. Коалиция

Мысли разбегаются, как скачущие зайцы, и я ни одну из них не могу поймать за хвост. Прижимаю к щекам дрожащие ладони, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Кожа горит, будто меня хлестнули по лицу, а сердце колотится мелким, злым молоточком — не рвётся, а именно дробит изнутри.

Такого позора и унижения я не испытывала никогда в жизни.

Даже в тот день, когда ко мне пришла любовница Антона, я держалась. Сидела ровно, задавала вопросы, дышала. А сейчас выскочила из студии, как стыдливая малолетка.

Как ни странно, но удар по профессионализму оказывается куда болезненнее укола в сердце.

Наверное, потому что в любви нет никаких гарантий. Ты можешь стараться, отдавать всё, и тем не менее, остаться у разбитого корыта своих надежд.

В любой измене, помимо вины сторон, всегда есть элемент внезапности: химия, гормоны, глупость, алкоголь, стечение обстоятельств. То, что невозможно просчитать заранее.

В профессии всё иначе. Во всяком случае я в это наивно верила.

Свою карьеру я строила медленно. Годами вгрызалась зубами в каждое дело. Кирпичик за кирпичиком возводила имя Евы Морозовой. И пусть я не сияющая звезда юриспруденции, но меня знают как честного, дельного и обстоятельного адвоката.

А теперь что?

Теперь я – истеричка, не выдержавшая давления. Дурочка, которая влюбилась в клиента. Женщина, у которой «поехала крыша» в прямом эфире. Позор!

Мне теперь даже развод с дележом фамильного рецепта борща нельзя поручить — не говоря уже о чём-то серьёзном.

– Ева, возьми себя в руки, – приказываю себе сквозь стиснутые зубы. – Вернись и спокойно зафиксируй признаки клеветы и распространение сведений, порочащих деловую репутацию.

Я берусь за ручку двери, но ноги словно набиты ватой. Я не могу заставить себя сделать даже шаг в сторону проклятой студии с гогочущим залом.

Даю себе пять минут на то, чтобы прийти в себя, и присаживаюсь на какой-то деревянный стул у стены.

Озираюсь. Кажется, я ворвалась в комнату для собеседований или переговоров. Небольшое пространство, отгороженное стеклом с жалюзи. Сквозь щели пробиваются полосы света, доносится офисный гул: чьи-то шаги, смех, телефонный звонок.

Наверное, бухгалтерия. Или отдел кадров. В любом случае, за стеклянной перегородкой крутятся мелкие винтики этого идиотского шоу.

Я ненавижу это место. Ненавижу камеры, свет, людей с гарнитурами, зрителей, высасывающих эмоции.

Что мне теперь делать? Разрывать контракт? Весь мой офис будет следить за позорным бегством своей начальницы, пересматривая нарезки в интернете.

– Господи, зачем я только в это ввязалась? — утыкаюсь носом в колени.